— Алиса, постой…

— Они не истину ищут, — сказала она, не останавливаясь. Ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Они ищут подтверждение своей правоты. Весь мир для них — это просто набор уравнений. И если реальность не совпадает с их расчетами, тем хуже для реальности.

Я молчал, просто идя рядом. Я понимал ее. Я чувствовал то же самое. Это было бессилие. Бессилие перед стеной догматизма, которая была прочнее любой брони.

— Я думала, Зайцев — это динозавр, реликт, — продолжала она, уже тише. — А этот… этот Соколов… он молодой. Он наше будущее. Будущее, в котором нет места ничему новому, ничему, что не укладывается в их красивые, но мертвые теории.

Она остановилась и посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы. Слезы не обиды, а ярости и бессилия.

— Что мы будем делать, Леш? — спросила она. — Как можно бороться с призраком, если инквизиция на другой стороне?

***

Вечер опустился на СИАП тяжелым, пыльным покрывалом.

Свет горел, компьютеры гудели, но это была лишь имитация жизни. Наш кабинет, еще вчера бывший штабом революции, сегодня превратился в зал ожидания для приговоренных. Работа была не просто парализована — она была демонстративно убита.

Я сидел перед своим темным монитором. Идеально отлаженная, мощная машина, мой портал в мир данных, теперь была бесполезным куском пластика и кремния. На экране висело одно-единственное системное сообщение: «Доступ к ресурсам ограничен. Обратитесь к системному администратору». Насмешка судьбы. Системный администратор сидел в десяти метрах от меня, и он был так же бессилен, как и я.

В углу, на диванчике для посетителей, который никто никогда не использовал, сидели Алиса и Варя. Их лаборатории опечатали первыми, выставив их за дверь с казенной вежливостью. Они пришли к нам, потому что идти было больше некуда. Мы стали островом изгнанников в своем же собственном институте.

Алиса не могла сидеть спокойно. Она ходила из угла в угол, как тигрица в клетке, ее огненные волосы казались тусклыми в искусственном свете. В руках у нее был планшет, но она не смотрела на него, а лишь нервно теребила стилус. Теория без практики для нее была мертва. А сейчас у нее отняли ее руки, ее лабораторию, ее «Гелиос».

Варя, напротив, была неподвижна. Она сидела, скрестив ноги, и молча гладила свой контейнер со светящимся камнем. Литофит внутри едва тлел, его пульсация была слабой и аритмичной, словно он чувствовал общую подавленность. Варя, привыкшая к тишине лесов и болот, выглядела в нашем гудящем, но безжизненном кабинете абсолютно чужеродной. Словно лесной дух, пойманный в стеклянную банку.

В этот момент дверь в серверную со скрипом открылась.

Он вышел, и я впервые увидел его по-настоящему побежденным. Его обычная бесшабашная энергия иссякла, оставив после себя лишь глухую, холодную ярость.

— Стена, — сказал он, рухнув на свободный стул. Его голос был хриплым. — Они не просто поставили блокировки. Это… это варварство.

Он вывел на свой планшет какую-то схему сети, испещренную жирными красными линиями.

— Они не стали разбираться. Не стали ставить фильтры или менять протоколы. Они просто взяли кувалду и разбили главный маршрутизатор. Образно, конечно. На программном уровне. Повесили примитивные, но абсолютно глухие заглушки на все ключевые узлы. Ни один пакет не проходит. Это как… — он искал сравнение, — …как перекрыть реку, залив русло бетоном. Эффективно, да. Но ты убиваешь реку.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не просто досаду техника. Я увидел страх.

— Леха, они не понимают, что делают. Наша сеть — это не просто провода. Это сложная, самобалансирующаяся система. Эти «заглушки» создают невероятное напряжение. Потоки данных, которые раньше текли свободно, теперь упираются в эти тупики, создают резонансные вихри. Еще пара таких «проверок» от Стригунова, и вся инфосфера института может просто коллапсировать. По-настоящему. Не принтеры откажут, а системы жизнеобеспечения в лабораториях.

Тишина в кабинете стала еще плотнее. Теперь мы поняли. Нас не просто изолировали. Нас заперли в доме, который вот-вот мог взорваться, и поджигали его с разных сторон дилетанты, уверенные, что тушат пожар.

Я снова посмотрел на свой заблокированный компьютер. Чувство беспомощности было почти физическим. Все мои знания, все мои модели, вся сложность моих алгоритмов — все это было бесполезно перед лицом грубой, невежественной силы. Нас побеждали не умом, а дубиной. И самое страшное было то, что я ничего не мог с этим поделать. Мы были заперты. Снаружи и изнутри.

***

Я вышел из НИИ, как из тюрьмы.

Воздух на улице был влажным и холодным, но он казался невероятно свежим после удушающей атмосферы запертого кабинета. Я не стал вызывать такси. Мне нужно было идти, двигаться, сбросить это липкое, ядовитое ощущение бессилия.

Я шел, не разбирая дороги, засунув руки в карманы. Ярость, холодная и острая, боролась с вязкой, изматывающей усталостью. Они победили. Не логикой, не умом, а тупой, непрошибаемой силой бюрократии. Они взяли наше открытие, нашу надежду, и заперли ее в сейф, обмотав красной лентой регламентов. И я ничего не мог с этим сделать. Все мои алгоритмы, вся моя математика были бессильны против простого приказа, подписанного человеком, который не понимал и сотой доли того, что он останавливает.

У подъезда, в привычном облаке сизого дыма, стоял Петрович.

Он окинул меня своим быстрым, оценивающим взглядом, который подмечал больше, чем казалось на первый взгляд.

— Что, Стахановец, начальство мозг выносит? — спросил он, выбрасывая окурок. В его голосе не было привычного подтрунивания, скорее, какая-то уставшая, житейская солидарность. — Вид у тебя, будто ты вагон разгружал.

— Что-то вроде того, — буркнул я, останавливаясь. Сил подниматься в квартиру не было.

— Знакомое дело, — кивнул Петрович. — У нас на заводе мастер был, дуб дубом, но по уставу жил. Спорить с ним — что со стенкой разговаривать. Только лбом по ней стучать. Их, начальников, не переспоришь. Их обхитрить надо. Найти, где у них не по уставу, где у них самих дыра в заборе. И тихонько через нее пролезть.

Он хлопнул меня по плечу своей тяжелой, мозолистой рукой и, не дожидаясь ответа, пошел к своей двери.

Я остался стоять на улице. Слова Петровича, простые, как удар молотка, пробили броню моей ярости и отчаяния. «Обхитрить… Найти дыру в заборе». Я все это время пытался проломить стену, которую они построили. Я искал уязвимость в их