видите, работа отменная, такие кровати век простоят – дубовые ножки от сырости спасут, а сосновые рамы легче на вторые этажи затаскивать.

Мастер с нескрываемой гордостью кивнул на один из свёртков, который двое работников только что освободили от холстины, демонстрируя изящные резные спинки кровати, украшенные традиционным для Сольтерры узором. Дерево, мастерски отполированное, медово светилось в лучах солнца, а в местах соединения виднелись искусные шипы и пазы, выполненные без единого гвоздя – признак по-настоящему качественной работы.

– Благодарю, – кивнула я, наблюдая, как работники осторожно снимают с первой телеги остальные аккуратно обёрнутые доски кроватей. Одна из них, самая длинная, должно быть, соскользнула, и двое мужчин едва успели её поймать, издав приглушённые проклятия, тут же смущённо замолчав, заметив меня. – Но, что в остальных телегах?

Столяр удивлённо посмотрел на меня, а в его глазах промелькнуло искреннее непонимание. Он машинально почесал щетинистый подбородок, на котором виднелся свежий порез от бритвы – должно быть, мастер привёл себя в порядок специально перед визитом, что было для него нетипично, судя по обычно неопрятной бороде.

– Как же, госпожа, так ведь это всё ваш заказ, – произнёс он, недоумённо почесывая затылок. – Кровати, как договаривались, да ещё матрасы, подушки, одеяла, простыни… Всё, как вы и просили. Даже столики прикроватные сделал…

– Но я не заказывала ничего, кроме кроватей, – растерянно произнесла я, переводя взгляд с мастера на горы тюков во второй и третьей телегах. На одном из тюков была вышита метка мастерской местного ткача – три волны, перехваченные золотой нитью. По словам Дори, его товар считался лучшим в округе, но стоил так дорого, что его могли позволить себе только самые зажиточные семьи.

– Как же так? – искренне изумился столяр, на его лбу залегли глубокие морщины. – В тот же день, когда вы оставили заказ на кровати, от вас пришёл парнишка. Дал монет и просил привезти также подушки, одеяла, матрасы и прочее, что требуется для дома. Я свою женку подрядил, уж она-то знает, у кого лучшее. Всё отобрала – и перья самые мягкие для подушек, и шерсть для одеял тонкой выделки, и льняные простыни, что не грубые, а как шёлк на ощупь.

Мастер говорил быстро, размахивая руками, словно боялся, что я усомнюсь в его честности. А я оторопело смотрела на горы тюков и свёртков, не понимая, кто мог сделать такой щедрый заказ от моего имени. В голове пронеслись десятки имён тех, кто мог подарить нам такую роскошь – лейр Ют? Но зачем ему это? Бургомистр? Но он уже прислал продукты, и судя по его неохотному исполнению уговора о кубране, едва ли стал бы делать дополнительные подарки. Может, неведомый доброжелатель или… ловушка, хитрый способ втереться в доверие и усыпить бдительность?

– От нас никто не приходил, – медленно произнесла я, ощущая, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы следов. – Как выглядел этот парнишка?

– Обычный такой, – столяр задумчиво потер подбородок. – Невысокий, жилистый, в простой одежде. Такой, знаете, непримечательный, каких сотни в любом городе. Лица толком не разглядел. Говорил, что по вашему поручению пришёл, мол, вы забыли уточнить про остальное, а ему велели добавить заказ.

– И вы поверили незнакомцу? – нахмурился Говард.

– Так он же монеты принёс, – развёл руками столяр, смущённо переминаясь с ноги на ногу, словно провинившийся мальчишка. – Полный кошель, и все как на подбор, лейна, с профилем старого короля. Такие монеты высоко ценятся – чистое серебро, не то что нынешние, с примесями. И наперёд заплатил, всё до последней монетки, будто знал точную сумму.

Мастер развёл руками, и в этом жесте читалось искреннее непонимание ситуации. Его лицо выражало смесь смущения и гордости за проделанную работу, словно он не мог решить, что перевешивает – досада от недоразумения или уверенность в качестве исполненного заказа.

Я озадаченно посмотрела на Говарда, который выглядел столь же сбитым с толку, как и я. Его обычно спокойное лицо выражало крайнюю степень замешательства, что случалось крайне редко. Кто бы ни был таинственный благодетель, он знал о нашем заказе, что уже само по себе было тревожным знаком.

– И где сейчас этот кошель? – поинтересовалась я, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в этой запутанной истории.

– У меня с собой, – мастер похлопал по поясу, где висел потёртый кожаный мешочек, потемневший от времени и частого использования. – Хотел вернуть, если что не так. Только мы уж всё привезли, работу сделали… Вы же не откажетесь от заказа, а? Столько дней трудились, лучшее дерево отобрали, все по заветам отца-мастера.

– Можно взглянуть на кошель? – попросила я, протягивая руку.

Столяр с видимой неохотой отвязал от пояса мешочек, потратив несколько мгновений на распутывание замысловатого узла, которым был закреплен кожаный шнурок.

– Вот, лейна, – пробормотал он, наконец справившись с узлом и протянув мне мешочек. – Все монеты там, до единой. Я их даже не пересчитывал повторно, точь-в-точь столько, сколько нужно было.

Кошель был тяжёлым, добротно сшитым из тёмной кожи особой выделки, непромокаемой и прочной, с двойными швами, обработанными воском для защиты от влаги. Металлические клёпки по бокам, предотвращавшие износ в местах наибольшего трения, тускло поблескивали на солнце, сохранив изысканное тиснение в виде королевского герба Лавении – льва, стоящего на задних лапах.

И этот кошель был… до боли знакомым, настолько, что сердце пропустило удар, а в горле внезапно пересохло. Я много раз видела такой у бедра Говарда – это был стандартный армейский кошель из особой дубленой кожи, какие выдавались только королевским офицерам высшего ранга в Лавении. Такие мешочки изготавливались в единственной мастерской в столице, а кожа для них проходила особую обработку, придававшую ей характерный зеленоватый оттенок на внутренней стороне и метку, которую невозможно было подделать.

Говард свой потерял во время нашего спешного бегства. Я не раз слышала, как он сокрушался об этом, особенно о потере семейной реликвией – серебряной монеты времен основания королевства, которую его прадед получил из рук самого короля за спасение знамени в битве при Серебряных холмах.

– Это стандартный офицерский кошель лавенийской армии, – тихо проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Таких здесь не найти, их делают только в столичной мастерской Лавении, по особому королевскому указу.

Я передала мешочек изумлённому капитану, чьи брови поползли вверх, образуя две белесые дуги на загорелом лице. Его руки, привыкшие к тяжести меча, приняли кошель с неожиданной бережностью, почти с трепетом. А пальцы, покрытые мозолями от многолетних тренировок с оружием, погладили кожу знакомым движением, словно приветствуя старого друга.

Говард взял кошель, придирчиво ощупывая каждый шов,