где они парились и отмокали от былых дорожных хлопот и неурядиц. Помнилась вода и пар, да некое замкнутое пространство — и все.

Из тумана высунулась морда Заразы. Она сказала "ку-ку" и осторожно теплыми губами потрогала лива за щеку. Конечно же, лошадь ничего не произнесла — кобыла была выше этого — но могла бы проявить себя в таком торжественном случае!

— Кто-нибудь понял, что Норны наговорили? — нарушил тишину Илейко, и слова его, казалось, вязли в неожиданно сгущающейся белесой пелене.

— А чего тут понимать? — ответил леший. — Чуть что не так — пустят кровь. Сначала у тринадцати человек, потом — еще у пяти. Затем, может быть, и у нас. Вот ведь какие вредные женщины!

Откуда-то издалека долетели приглушенные звуки музыки и голос, поющий печальную песню "Я — такой молодец. Мне — все наряды к лицу".

— Это же кантеле! — сказал Илейко, уловив трогательные, ни с чем другим несравнимые, переборы струн.

— Так это Садко! — воскликнул Мишка, которому, оказывается, звуки голоса знаменитого "гусляра" (ghus — "звучать" на руническом санскрите, примечание автора) были знакомы.

— Его-то сюда как занесло? — удивился Пермя.

Часть 2. Садко.

1. Родя.

Отец у Роди был рыбаком, мать — тоже, сестры — а что им оставалось делать?

Вообще-то мать не была на рыбалке уже давным-давно, с тех самых времен, как родила первого ребенка, дочку. Отец, наверно, перекрестился. Не потому, что стал отцом, а потому что теперь можно было заниматься любимым делом в свое удовольствие. Его жена была хорошей женой, готовила прекрасно, да вот только не умела молчать. Количество слов, произносимых в самую незначительную единицу времени поражало воображение. Иной раз даже не было понятно, о чем, собственно, речь. Впрочем, это казалось неважным. Сидеть, молчать и кивать головой — вот и все, что требовалось для беседы.

Рыбалка не терпит суеты, тем более — болтовни. Кое-кто этого не понимал. Поэтому отец забил на местное озеро, где рыбы было — пропасть, и начал осваивать Ладожские просторы. Жена, конечно, этого не сознавала и ругалась, почем зря.

Ладога, или, как еще именовали это огромное озеро, Нево, в отношении улова была капризна: воды много — рыба косяками плавает, где ей вздумается. Зато улов считался успешным только тогда, когда изловленная рыба занимала, если не половину, то, во всяком случае — треть лодки. Главное — вовремя остановиться, не то запросто можно черпануть бортом ладожской водички, и уже самому стать рыбой. Или ладожской нерпой — та еще зверюга. Похожая головой на собаку, а телом — на мешок с опилками, она была по-своему свирепа. Это ее свойство выражалось в отвратительной вони, которая сопровождала этих тварей повсюду. Оно, конечно, понятно — попробуй-ка питайся одной рыбой в самом сыром виде — еще и не на такой запашок пробьет.

Сестры Роди тоже на рыбалку не ходили. Их мама не пускала, да и не очень-то им самим хотелось.

Таким образом, рыбачил только отец, но вся семья продолжала упорно считаться рыбацкой. Когда же на свет появился единственный мальчик, то на роду у него было написано слияние с семейным промыслом, причем — действенное слияние.

Родя сызмальства принимал участие в подготовке снастей, иногда выходил с отцом в озеро, но там всегда получал подзатыльники по причине своей нерасторопности, нерадивости и прочих бед. В принципе, наверно, отец просто подсознательно чувствовал, что не нравится мальчишке возиться с рыбой, вот и старательно его перевоспитывал на свой жесткий манер.

Постоянная ругань матери дома, недовольство другого родителя вне дома стали вполне естественными явлениями для Роди. Сестры как-то ловко умудрялись вовремя укрыться с глаз долой, находя тем самым время для отдыха от семейного уюта. У него же так не получалось: всегда были дела, которые необходимо было незамедлительно переделать, пусть, порой, давали их и не папа с мамой. Сестрам отказывать было нельзя, чем они и пользовались со всем своим удовольствием. Родя не представлял, как можно жить иначе, пока не произошло одно замечательное событие.

Этим событием стала игра на кантеле, которую довелось услышать на одном из деревенских праздников. Бородатый дядька, закатив глаза, ожесточенно дергал струны и рассказывал всему честному народу, как хреново жить на чужбине, особенно, если ты оказался девушкой.

" В дом другой идешь отсюда,

К матери другой уходишь,

Из родной семьи — в чужую.

Там совсем иначе будет,

Все в другом иначе доме:

Там рожки звучат иначе,

Там скрипят иначе двери,

Там не так калитки ходят,

Петли там визжат иначе" (руна 22 Калевалы, примечание автора).

Народ внимал, где-то вдалеке блеяли козы, на самом краю деревни визгливо захлебывалась лаем собака Шурка, изо рта у кантелиста летели брызги браги, заботливо вливаемой внутрь после каждого куплета. Родя понял, что рыбалка — это дело проходящее, а вот музыка — вечное.

Он убежал в поле, предварительно загнав смачным пинком поганую Шурку в конуру. Хозяев собаки не было дома, поэтому можно было устроить поединок с бестолковым псом, используя любые подручные средства, но Родя себя живодером не считал. Он присел на краю бескрайнего ржаного поля, выставил на колени подхваченную где-то, вполне возможно — в Шуркином дворе, дощечку и принялся повторять движения куплетиста-кантелиста. В его голове рождалась музыка, с языка готовы были сорваться слова рун — и это было волшебно.

Вечером на Окуневом озере Родя под впечатлением великой тайны искусства изловил в свои катиски столько черных окуней, что нести домой было тяжело. Конечно, добыча по размерам уступала Ладожской рыбе, но ее количество вполне компенсировало недостаток веса каждого отдельно взятого окунька.

Прекрасно отдавая себе отчет в том, что именно сегодня эта его добыча не принесет никакой похвалы, а, скорее, даже, только ругань, Родя самостоятельно на заднем дворе выпотрошил каждую рыбку, доведя тем самым всех соседских котов до состояния, близкого с эйфорией. Самые разные коты и кошки выборочно пожирали требуху, рыча на подозрительно близко перебегающих ворон — поздняя трапеза для многих из них отменяла неизменную ночную охоту на мышей, сметану в погребе и прочую еду. Можно было залезть на трубу, обняться и орать песни на загадочном кошачьем языке.

В другой вечер до маленького рыбака не дошло бы, что вот так вот запросто и втайне можно подготовить свою добычу для ухи, сушенья, либо иных каких гастрономических изысков. Он бы обязательно похвастался своим