его на произвол судьбы в другой мир — мир, управляемый дикими, противоестественными законами.

Бежать!.. Бежать, пока не сломился, пока не опротивел самому себе, пока верен своим священным принципам.

Он потер ладонями друг об друга и, приложив их к вискам, зажмурился. И свершилось! В мозгу спонтанно отстукивал знакомый бинарный код: «Говорит икс-ноль-один, говорит икс-ноль-один. Спасибо за ценные сведения. Земля уже заключена в черный электромагнитный квадрат и взята под жесткий контроль. Зараженный электронный вирус локализован. Сейчас, когда квантовый поток не столь силен, возвращайся. Ты окончательно реабилитирован, тебя ждет достойная встреча, В ближайшее время высадим на Землю десант из легиона Галактического Совета Безопасности… Возглавишь ее ты — такова воля Повелителя… Ждем…»

Далее текст повторялся.

Мидас оторвал ладони от висков, почувствовав прилив сил и восторга. Значит, теперь не придется вздыхать о былом? Гефест, жди меня, я твой вечный пленник.

Меж тем Колымей, еще возбужденный событиями на болотах, сидел в своем рабочем кабинете, склонившись над мидасовскими записями — загадочными, пророческими. Перед глазами мелькали «единички», «нолики», «иксы», «игреки», «зеты», «омеги», приправленные замысловатыми иероглифами. Они складывались в вереницу уравнений, те — в формулы. Все это выглядело отдаленно знакомым, и Колымей с трудом складывал их в слова. Сам он неоднократно был близок к решению этих логических уравнений, но всегда из их цепи выпадало важное связующее звено. Мидас не мог не учесть эту составляющую — биологическую регенерацию в процессе тысячелетий генетической селекции:

Теперь все встало на свое место. Никаких разночтений — все сходится. Миром управляют идеи — одна порождает другую и так до бесконечности. Все они подчинены единому процессу диалектики. Однако этот процесс, по утверждению Мидаса, на Земле заторможен, в сотни раз отстает от среднегалактического. Почему? Ответ следует тут же: несовершенство общественной системы — многоформационность, разобщенность планетарных составляющих. Они — бич прогресса: в ней черпают свою энергию дьявольские силы.

Колымей глубоко вздохнул: развитие человечества должно идти от многоформационного и разобщенного к всемирному планетарному. При этом рушатся все преграды, отчуждающие людей: религиозные, расовые, национальные, территориальные, языковые и другие. Все подчинено закону всемирного тяготения к единению. В противном случае? Колымей сосредоточился на новых формулах и последовал ответ: «Тогда — трагедия, катаклизм, апокалипсис».

«Нолики», «зеты», «омеги» и другие знаки продолжали рябить в глазах. Они забрасывали Колымея в иной мир — мир совершенства, озарения, мир Гефеста, представляющий собой нечто незыблемое и целостное, поддающееся прогнозу. Последовательность и логика — безукоризненны! Переход к планетарному государству меняет образ мышления, делает судьбу человека предсказуемой. В ходе этого всемирного процесса не избежать возрастающей волны ассимиляции, в результате чего получим индивидуумов единой национальности — планетарной.

Следующие уравнения заставили Колымея вспомнить слова Игната о вождизме: «Неужели правители так легко откажутся от своей власти во имя идеи?» И на этот вопрос отвечают записи: правители на первом этапе процесса входят в состав планетарного парламента, а на втором высший орган центральной власти формируется на всемирном референдуме, проводимом в каждом штате планеты.

Колымей понимал, что именно такая модель социального устройства существует на Гефесте. Поэтому Мидас так тоскует по своей родине — далекой, загадочной, манящей. Там, как следует из отдельного параграфа аналитических заметок, человек обрел бессмертие: медицина, пройдя мучительный этап пересадки органов, как естественных, так и искусственных, смогла достичь безграничных возможностей индивидуума. Здесь же, на Земле, он чувствовал себя легкой щёлкой, подхваченной холодным океаном нелепых и случайных явлений… Завершаются уравнения формулой, из которой видны источники средств для достижения колоссального прорыва в общественной жизни.

Все это время, глядя на нагромождения знаков, Колымею вспоминались его долгие попытки выйти на подобные прогнозы. Но тогда постоянно выпадали из поля зрения какие-то важные звенья. Здесь же — доказательства весомые и неоспоримые. Гипотезы оборачиваются в аксиомы. Мидасовские уравнения и формулы — порог, за которым открывается путь в неизведанное…

Ход его мыслей неожиданно прервался. Снизу донесся слабый, еле уловимый шелест. Он оторвал свое внимание от записей и выглянул в окно: Мидас облачался в желтый плащ и широкополую соломенную шляпу.

Колымей спустился во двор. По глазам сына понял: Мидас собирается покинуть болота, а может быть — эту землю, этот мир. Тем не менее спросил:

— Ну как, отошел?

— Да.

— Тогда пойдем, скроемся от дождя. Я тебя покормлю, перевяжу рану. Тебе обязательно надо восстановить силы.

Расправив плечи, Мидас озадаченно усмехнулся:

— Ах, если бы на планете по имени Земля была одна-единственная шайка мракобесов, я бы освободил ее от страха и насилия. Но ведь буквально вся она затянута черным поясом. Вы живете в безумном мире, где люди, подобные Карпухину, могут купить все: имя, почет, власть — все покупное. Любовь, дружба, положение в обществе — все продажно.

— Согласен, но с небольшим уточнением, — Колымей не сводил с сына теплого взгляда. — Купить можно все, кроме благосклонности Всевышнего. Он видит тебя, знает, какой ты есть, каким ты будешь.

Мидас спокойно пожал плечами.

— Вот за это и уважаю я тебя, Колымей.

— Уважаешь, а сам готовишься к бегству.

— Прости, отец. Я давно пересек границу миров, и мне надо вернуться обратно. Это не только мое желание — это приказ. Но я вернусь. Скоро вернусь. Теперь я знаю, куда и к кому возвращаться. Мне будет так не хватать тебя, нареченного Колымеем. Еще раз прошу глубоко вникнуть в мои записи: в них разум побеждает мракобесие. И еще, — он одарил Колымея ласковым взглядом: — Постарайся разыскать Кассандру.

Мидас с грустью подумал о несостоявшейся встрече. Она была единственной в этом несуразном мире, в ком он нуждался, кого жаждал всем сердцем. Даже вид обросших мхом корявых деревьев, утопающих в густых испарениях болот, навевал воспоминания о Кассандре. И будь она сейчас рядом, возможно, вспыхнула бы решимость ступить на путь, с которого нет возврата.

— Найди ее, отец, — мягко повторил он. — Как бы моя судьба не складывалась, куда бы она меня не забрасывала, я навсегда сохраню в памяти ее небесный образ.

Нахмурив лоб и ссутулившись, Колымей принялся медленно расхаживать взад и вперед. Пелена дождя спала. Крупные капли искрились на хрупких цветах, брошенных Полиной на произвол судьбы, осиротело выглядела беседка без Игната. Теперь о своем возвращении в иной мир заявил Мидас. Он остается один, совсем один в болотном царстве. И это казалось несправедливым, как и то, что произошло с Кассандрой… Он остается один на один с тенями некогда обитавших здесь родных людей. Его ожидает непостижимый, вечный покой, к которому приближает каждый стук сердца.

Налетел ветер, его порыв разрывал на клочья тягостный день. Колымей вскинул