залети, — бросает она вдогонку, когда я уже почти встаю. — А то у Руслана плохая привычка бросать беременных жен.

Я на секунду замираю. А потом, легко дернув плечом, медленно встаю. Берусь рукой за поясницу — привычный жест последних месяцев. И одергиваю широкую трикотажную кофту, которая скрывала мою фигуру, пока я сидела. Ткань натягивается на круглом, тугом животе.

Седьмой месяц. Его уже не спрячешь, да я и не пытаюсь.

Я вижу, как меняется лицо Нади, как расширяются ее глаза и приоткрывается рот. Спесь и лоск слетают с нее, как шелуха. Она смотрит на мой живот с такой жадной, неприкрытой завистью и болью, что на секунду становится ее жаль — эту часть нашей с Русланом жизни я в сторис, конечно же, не показываю. Идя сюда Надя явно не ожидала увидеть, что «предательница» носит под сердцем ребенка мужчины, которого она так и не смогла удержать.

— Он не бросает беременных жен, Надя. Он уходит от нелюбимых. — Я забрасываю сумку на плечо, еще раз улыбаюсь, чтобы не прощаться с ней с тяжелым сердцем. — Ты стала просто красоткой, серьезно. Надеюсь, ты все-таки найдешь то, что однажды тебя успокоит.

Ее взгляд мне в спину уже не жжет. Просто ощущается, пока за мной не закрывается тяжелая деревяная дверь.

На парковке моя машина стоит в ряду скучных серых и черных седанов, как яркая, хулиганская клякса. Большой, рамный внедорожник, надежный, проходимый, на огромных колесах. То, что нужно, чтобы ездить по нашим лесным дорогам в любую погоду. Только ярко-розовый, цвета «Барби». Когда Руслан мне его дарил — смеялись в два рта час, не меньше. Муж сказал, что это не машина, а зефир, но потом сам загнал его на тюнинг.

Я с трудом забираюсь на водительское сиденье — живот уже немного мешает. Завожу мотор, рычащий по-взрослому, басовито и серьезно.

Все, домой.

Наш дом изменился — теперь он точно больше не выглядит как пустая берлога. Вокруг — зеленый газон, фонтанчики, цветочные горки и даже есть маленький ручей с рыбками. Вдоль дорожек, выложенных диким камнем, синеют незабудки. А у самой террасы, там, где солнце бывает чаще всего, буйно цветет молодая сакура. Должна была отцвести еще месяц назад, но из-за поздней весны радует нас уже вторую неделю — и запах стоит такой, что мы с Русланом в дом заходит только чтобы спать.

— Эй, с ног меня свалишь! — пытаюсь удержать равновесие, когда с крыльца лениво несется наш Люся. Он не делает никаких резких движений, но такая туша в принципе даже моего мужа запросто сбивает с ног.

Глажу пса по большой массивной голове, и придерживаю под боком, пока провожает меня в дом. Вообще он, конечно, никакая не Люся, а Люцифер породы мастиф, как говорит Рус — огромный даже для своей, одной из самых массивных пород. Но это официально самый добродушный на свете увалень, так что… ну какой он Люцифер, если он — Люська?

Времени мало. Я забегаю на кухню. Быстро, насколько позволяет мое положение, собираю корзинку: один маленький термос с чаем для меня и один — с кофе, для Руслана. Пока делаю сэндвичи — огромные, с ростбифом, паниром, горчицей и солеными огурчиками, как он любит — из укрытия выбирается четвертый член нашей семьи — Васька. Нахально запрыгивает прямо на столешницу и с видом «Я просто мимо проходила» тянет рыжей лапой кусок мяса. Василису Руслан нашел на дороге, в мешке для мусора, сказал, что чудом успел затормозить. Через полгода из маленького, едва открывшего глаза почти что крысеныша, она превратилась в лохматую характерную красотку. Если забирается к Русу на колени — то мне к нему дотрагиваться можно только с ее величайшего разрешения, а иначе шипит как маленькая ведьма.

Так что да — у нас живет пес Люся и кошка Васька.

Когда сэндвичи доходят в гриле, быстро заворачиваю их в фольгу и складываю на дно корзинки. Укрываю сверху пледом и, в последний момент, споткнувшись, добавляю пару стаканчиков.

Бросаю взгляд в зеркало — щиколотки у меня и правда немного отекли.

Дорогие босоножки летят в угол. Вместо них натягиваю толстые высокие гольфы и влезаю в ярко-желтые резиновые сапожки. Теперь из отражения на меня смотрит глубоко беременная женщина в платье в цветочек и желтых сапогах. С корзинкой еды. Боже, если бы меня видели мои клиенты… Я смеюсь себе под нос. Мне плевать. Я заразилась «манасыповостью» — мне не страшно испачкаться в земле, не стыдно быть нелепой. Мне страшно только что мой любимый муж будет голодным.

Снова сажусь в свой розовый танк и еду в поля. Дорога туда — сплошные ухабы. Машину качает, но я привыкла. Люблю эту дорогу, ведь она ведет к нему.

Мужа вижу издалека — «Гелендваген» стоит на краю поля, как скала. Рядом — пара внедорожников агрономов. Руслан в кругу мужчин как всегда — выше всех на голову, в пыльных джинсах, в футболке, с пятнами пота на спине и груди. Что-то объясняет, рубит воздух ладонью.

Хозяин.

Я улыбаюсь, чуть-чуть сбрасывая скорость.

Он замечает мою розовую машину еще на горке: вижу, как прекращает разговор, распускает мужиков, а сам остается ждать меня.

Пока паркуюсь рядом, идет навстречу: уставший, в пыли, с грязными руками. Но глаза сияют так, что солнце меркнет. Не дает мне выбираться самой — ссаживает за талию, морщась, что приходится трогать меня грязными руками.

— Ты что здесь делаешь, сумасшедшая? — В его голосе столько нежности, что у меня подкашиваются ноги. — Дорога же трясучая.

— Я соскучилась, а ты — голодный.

От него пахнет землей, соляркой и полынью. Самый лучший запах в мире. На первых месяцах беременности он спасал меня от токсикоза — реально заставляла Руслана отдавать мне футболки вместо того, чтобы бросать их в стирку.

— Я грязный, Сола. — Не обнимает меня сразу — боится испачкать.

— Плевать. — Обнимаю его сама, прижимаюсь всем телом, насколько позволяет живот.

Руслан сдается: тяжелые, сильные руки ложатся мне на спину, прижимают к себе. Нос зарывается в мои волосы, вдыхает их запах жадно и глубоко.

— Моя, — шепчет он, — моя девочка.

И целует жадно, голодно, с привкусом ветра на губах. Как будто мы не виделись год, а не полдня. Теплая огромная ладонь поглаживает живот, накрывая его почти что полностью.

— Привет, мелкота, — говорит серьезно, с уважением. — Как себя вела? Мать не обижала?

Дочка моментально отзывается толчком. Прямо ему в ладонь. Я не знаю, как это вообще работает, но каждый раз — вот так,