сами собой сложились в совершенно искреннюю улыбку; обернувшись, я встретил лучистый взгляд карих очей девушки, уже бросившей велосипед и теперь смело балансирующей на огромных валунах! А ведь это совсем неудобно делать пусть даже и на небольших каблучках…

— Осторожнее. — я подал Сьюзи руку. — Не хватало еще, чтобы я стал причиной твоих травм!

— Я уже говорила, что ты странный? — девушка смешно наклонила голову набок.

— Раз десять. — я лишь сухо констатирую факт.

— Ты такой скучный. — маленький кулачек слабо ткнул меня в плечо. — И прекрати уже бриться! Тебе бы пошла щетина.

Я равнодушно пожал плечами, коротко ответив:

— Армейская привычка.

— Вечно пялишься в океан… У вас на Аляске его разве нет?

— Есть. Но на Аляске он совсем иной…

Девушка смахнула со лба предательски выбившуюся прядь; зря, по мне так было даже интереснее…

— Ну, пусть так. Я что хотела — заскакивай сегодня в бар! Мы все будем тебя ждать.

Девушка погладила меня по плечу, а я поймал себя на мысли, что ей очень идет яркая помада и красное платье. И как соблазнительна тончайшая ниточка шрама на ее шее…

— Обязательно буду. — улыбнулся я. — Но помни: я только ради тебя и терплю эти вечеринки!

— Ловлю на слове! — напомаженные губы быстро коснулись моей щеки. — До вечера, странный северный человек.

Я только улыбнулся в ответ махнув уже удаляющейся от меня девушке… А волны все так же убаюкивающе бьются от берег.

Эхо войны все еще отзывается в Пёрл-Харбор — причем под названием военно-морской базы и самой гавани я понимаю также и поселения на ее берегах… Даже этот шрам у Сьюзи — подарок японской бомбы; слава Богу, мелкий осколок задел девушку на излете, лишь вскользь.

Сейчас-то все давно уже кончено, Япония повержена целых пять лет назад. И все же местные порой невольно вздрагивают при виде групп американских самолетов, возвращающихся с учений и заходящих на посадку…

Впрочем, в своей жизни я успел повидать вещи и похуже японского налета от 7 декабря 1941-го — а вот теперь стою на берегу и мирно любуюсь океаном… Что познал, как кажется, все тайны мира.

Но время созерцания подходит к концу… Пора.

Я спрыгнул с камней. Мягкие туфли наполовину погрузились в песок. Шаг к велосипеду — нужно поторопиться… Сегодня ведь моя смена на аэродроме Хикэм-Филд. Принеси, подай, не мешай — но все с уважением: я ведь герой войны! Пережил японский плен, вернулся… А работа есть работа, друг. Доллары сами себя не заработают, у нас здесь не Оклахома! Военный объект. Нужно работать и гордиться.

— Хей, Айван! Заскакивай на шахматы! Давно тебя не было!

Старик Элл. Я лишь примерно догадываюсь, сколько ему лет — но ходят слухи, что у старика в тумбочке покоится «Медаль Почета» за бои во Франции в 1918-м. Выходит, старик успел надрать фрицам зад еще в Великой войне! А после мировой мясорубки тридцатилетней давности перебрался из Арканзаса на Гавайи.

Я часто размышляю о том времени, когда Элл был молод, полон надежд и стремлений… Непростое время, оно должно было положить конец безумству кровопролития, отнявшего миллионы человеческих жизней! Но люди не справились с тем узлом противоречий, что, как кажется, еще только сильнее затянулся в 18-м… Иногда мы беседуем с Эллом о том, как война меняет людей, закаляя дух — и, одновременно с тем, иссушает душу.

— Знаешь, Айван. — говорил он порой, глядя в небо. — настоящим героем ведь не становится тот, кто ищет славы. Герой — это человек, одержавший победу над собственным страхом. Он вынужден идти вперед, даже когда сердце точат сомнения…

Мне остается только многозначительно кивать. Но я прекрасно понимаю, о чем говорит этот любитель шахмат.

— Товарищи, кого мы оставили за спиной, — продолжал он, не отрывая взгляда от горизонта, — они ведь уже никогда не вернутся. Но ради их жертвы мы должны помнить их подвиг и ценить настоящую жизнь…

Этот морщинистый мужчина напоминает мне отца — только с деревенскими манерами. А я, видимо, служу ему заменой сына… И всех это вполне устраивает.

— Обязательно буду! — я приветственно махнул рукой ветерану. — И опять оставлю тебя проигравшим! Подтягивай навыки, Элл!

— Не радуйся так, чернявый! Я возьму реванш!

— Непременно возьмешь, Элл!

Ага, как же. На всем острове у меня найдется не так и много равных соперников… Шахматы — это пища для ума и проработка стратегии. Хотя стоит, наверное, хоть разок поддаться старику…

Солнце понемногу припекает. И чем дальше от океанского бриза, тем сильнее! Все-таки прохладную погоду я люблю сильнее… Здесь, в тропическом раю, полном красок чудесных цветов и солнечных лучей, мне по-прежнему непривычно. И порой накатывает такая тоска по дому, по мерно падающему с небес снегу, по хрусту наста тихим зимним вечером! Что аж сердце щемит… Порой, когда закат окрашивает небо в розовые и пурпурные тона, я закрываю глаза и представляю, как мои руки сжимают ледяные снежки, как бьет в лицо порыв ледяного ветра, несущего поземку… Странно? Да еще как! Ведь окажись я сейчас в родных местах, да еще в туманно-дождливую осеннюю пору — то верно еще сильнее тосковал бы по океанским рассветам и закатам! Но так устроен человек — зимой тоскует о лете, летом мечтает о зимней прохладе, о морозном узоре на окнах, о кружке горячего чая под любимую книгу… Правда в том, что на свете нет идеального места. Но разве не прекрасно иногда покориться ностальгии?

За спиной вдруг послышался нарастающий, стремительно приближающийся гул, отвлекший меня от степенных размышлений. А парой секунд спустя меня обогнал новенький «Дуглас», заходящий на посадку.

Интересно, кто это?

Рейсов на сегодня быть не должно… Уж я-то все знаю о расписании полетов!

Я ускорился, приналег на руль велосипеда, старательно крутя педалями.

Нужно постараться успеть увидеть непрошенных гостей!

В голове роятся разные мысли. Уж очень мне интересно, кто так бесцеремонно прервал сложившееся расписание полетов?

А впереди уже показалось КПП со звездно-полосатым флагом…

— Сегодня вновь ждем пекло, да? — разве что для проформы разглядывая мой пропуск, уточнил Стив, вытирая со лба мелкие бисеринки пота. Если быть точным — Стив Ричерс, богатырского склада чернокожий капрал; однажды я отдал ему свой сэндвич — и с того момента он решил, что мы друзья. Впрочем, парень по-настоящему добрый, непривычный к тому, что белые