Для нее мне выбирать не пришлось. Она вроде бы не вполне сформировалась. А мне она казалась настоящим, совершенно живым младенцем, который мог бы плакать и сосать грудь. Но она не дышала. Ее сердце слишком долго не билось. Мне объяснили, что мертворожденный плод всегда кремируют. Ее кремировали в тот же день, но прах отнесли в сад памяти лишь через три дня, тогда же, когда тело Бенжамена положили в гроб. Ей-то по крайней мере дождь не страшен, мне не о чем беспокоиться.

Толком не знаю, куда иду, но иду. Глухая ночь, ни луны, ни звезд, я не вижу очертаний дома. В темноте угадываются разве что еловые леса вокруг. И я сосредоточиваюсь на запахах. Земля, дождь, смола и хвоя. Запахи природы никогда не были для меня привычными. Не то что для Бенжамена. Он вырос в горах Юрá. Его родители переселились в пригород Лиона, когда ему было восемнадцать. И у него навсегда сохранилась любовь к природе, к простору. Узнав, что я беременна, он и слышать не хотел о том, чтобы остаться в городе. Он собирался самое большее через год после рождения ребенка бросить работу и перебраться в деревню. Куда? Мы так и не решили. Он смотрел объявления, показывал мне фотографии. Меня все это нисколько не привлекало, восторг я изображала очень плохо, но он не сдавался. «Увидишь, когда мы окажемся там…» Я думала, что, может, он и прав. Мне предстояло многое открыть — я росла в самом центре Лиона и парк «Тет д'Ор» считала чуть ли не заповедником.

Моя мать всегда была человеком совершенно городским. Во всяком случае до пятидесяти лет. В городе она могла постоянно заводить новых подруг, выпивать с ними по вечерам, она вела активную жизнь вне работы, а вот мужа и настоящей семьи у нее никогда не было. Потом я поступила в университет, стала большую часть времени проводить в кампусе, а она сочла, что теперь я могу справиться одна, и решила исполнить свою давнюю мечту: уехать жить на острова. Я могла справиться одна. Но мне не так уж этого хотелось. Я не торопилась.

Но и независимо от матери я всегда любила город, его постоянную суету, ощущение, что там никогда не остаешься одна, тебя всегда окружают люди, ты все время в движении.

Однако сегодня вечером я иду под дождем в далекой овернской деревне, среди еловых лесов. Наверное, Бенжамен выбрал бы для нас не такой дом, как этот, но я уверена, что окрестный пейзаж ему бы понравился. Здесь, среди запахов смолы и влажной земли, я как будто бы отчасти выполнила его план.

Я круглосуточно навожу в доме порядок. Не сказать, что он зарос грязью, и не разбросано здесь ничего, но мне необходимо чем-то себя занимать. Из-за бессонницы время тянется бесконечно. Надо его заполнять, без этого я постоянно возвращаюсь мыслями в тот вечер 21 июня, к безжизненному телу Бенжамена, к окровавленному зародышу. Я так боюсь этих картин, что довожу себя до полного изнеможения, чтобы уже ни о чем не думать. Надраиваю столешницу до тех пор, пока не сотрется губка, расставляю консервные банки по алфавиту. Анчоусы. Брокколи. Говядина с помидорами. Кабачки со сливками. Паэлья. Рататуй. Чили. Шпинат. С каждым днем их остается все меньше, но я еще не готова выйти наружу.

Я тщательно стираю пыль с ламп под темными абажурами, пристально изучаю каждую полку. Здесь древняя местная газета. Там пожелтевший справочник и магнитик на холодильник с экстренными номерами. В шкафу в гостиной — две книги Эмиля Золя и карта автомобильных дорог. Дочь мадам Юг забыла кое-какие мелочи, когда убирала. Я заталкиваю все эти не принадлежащие мне предметы в мусорный мешок, решив, что рано или поздно, когда немного наберусь сил, отнесу его на чердак.

И только в последний момент я вспоминаю про календарь трехлетней давности, который в первый день сняла со стены. Он так и лежит на краю стола. Я уже собираюсь бросить его в большой пластиковый мешок вместе с другими свидетельствами жизни мадам Юг, но начинаю читать оставленные старушкой пометки. Полить фасоль. Накрыть кабачки. Подмести крыльцо. Вымыть окна. Большей частью заурядные, но есть и более интересные: Больше пить или в форме вопроса — Бигуди?

Календарь не отправляется в черный мусорный пакет. Он остается со мной, в кухне. Только потому, что мне нравится разбирать этот округлый почерк.

Покидая дом Ришара и Анны, я пообещала им не делать глупостей и часто звонить. Второго обещания я не выполнила. Я не замечала, что мой мобильник молчит уже несколько солнц. Разрядился.

— Анна, это я.

Странно, как иногда можно улавливать эмоции, вслушиваясь в молчание. Анна в трубке, как мне показалось, молчала с облегчением. С громадным облегчением.

— Аманда, я волновалась.

— Телефон разрядился.

Снова молчание. Думаю, Анна подбирает слова, не знает, с чего начать.

— Мы окончательно уладили всё с нотариусом. Бумаги придут к тебе туда. Я дала ему твой адрес. Я… я не знала, могу ли я…

— Да. Все прекрасно. Так будет проще.

— Заглядывай в почтовый ящик.

— Хорошо.

Анна молчит. Проходит несколько секунд. У меня такое впечатление, что она ждет, пока я что-нибудь скажу, но мне даже в голову не приходит спросить, как там с квартирой. Она сама об этом заговаривает.

— Ришар с Янном все оттуда увезли.

— Ага.

— Они были там в эти выходные. Я хотела пойти с ними, а потом…