Лианна поднималась по винтовой лестнице, и в груди у неё разливалось странное тепло. Она не знала, почему этот мальчик так важен для неё. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: завтра она вернётся. И послезавтра. И столько, сколько потребуется.

Потому что кто-то должен. Потому что больше некому.

Она ушла.

Её шаги ещё звучали на лестнице — лёгкие, торопливые, — а потом стихли, поглощённые толщей камня. Свечной огонёк, дрожавший в темноте, погас, и подземелье снова погрузилось в свой извечный, сырой мрак. Эйнар остался один.

Он сидел неподвижно ещё несколько мгновений, глядя в ту точку, где только что стояла она. Девочка. Дочь графа. Та, что назвала себя Лианной. Её голос всё ещё звенел у него в ушах — мягкий, журчащий, как вода в лесном ручье. На языке оборотней не было слова для такого голоса. Его взгляд упал на свёрток, лежащий на соломе. Хлеб. Грудинка. Яблоко.

Он смотрел на еду, и в животе у него скручивался тугой, голодный узел. Кормили ли его после того, как бросили сюда? Он не помнил. Дни в темноте сливались в один бесконечный, монотонный кошмар, где не было ни утра, ни вечера, ни надежды. Иногда тюремщик швырял в камеру объедки — засохшую корку, обглоданную кость, — но это случалось редко и без всякого расписания. Эйнар привык к голоду. Он сжился с ним, как сживаются с постоянной болью.

Но сейчас перед ним лежала настоящая еда. Та, что пахла не гнилью, а копчёным мясом и свежим хлебом.

Он колебался лишь миг. А потом бросился на еду.

Пальцы его, вцепились в хлеб. Он рвал его зубами, почти не жуя, давясь и захлёбываясь. Грудинка исчезла в несколько укусов — он даже не почувствовал вкуса, только соль на губах и тепло в горле. Яблоко он сгрыз до сердцевины, до самых косточек, и косточки тоже съел — горькие, но настоящие.

Когда еда кончилась, он сидел, тяжело дыша. В желудке было непривычно полное, почти болезненное ощущение сытости. Он отвык от него. Отвык от того, что значит не хотеть есть. Усталость пришла к Эйнару.

Она накатила внезапно, как волна, — тёплая, мягкая, неодолимая. Все эти дни — или недели? Или месяцы? — он не спал по-настоящему. Он дремал урывками, вздрагивая от каждого шороха, готовый вскочить и защищаться. Сон в этом месте был роскошью. Сон был уязвимостью. Но сейчас, когда в животе была еда, а в воздухе ещё витал слабый запах её волос — запах трав и свежего ветра, — он не мог больше сопротивляться.

Эйнар свернулся калачиком на соломе, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Белые волосы рассыпались по грязному полу, закрывая лицо. Он был похож на спящего волчонка — худого, измождённого, но всё ещё живого.

И впервые за долгое, бесконечно долгое время он заснул глубоко. Без снов. Без страха. Просто заснул — как засыпают дети, которые знают, что утром кто-то придёт.

Лианна вернулась в свои покои, когда замок уже затих. Последние слуги разошлись по каморкам, факелы в коридорах догорели до половины, и только ветер с моря всё ещё гулял по галереям, заставляя ставни вздрагивать и поскрипывать. Она плотно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Не от страха — от чего-то другого, чему она ещё не знала названия.

Эльза ждала её. Служанка дремала на бархатных подушках у камина, но, заслышав скрип двери, тут же встрепенулась.

— Леди Лианна! — Она всплеснула руками. — Я уж думала, вы никогда не придёте. Вода для ванны готова, я три раза подогревала. Остынет — будете купаться в ледяной.

— Прости, Эльза, — сказала Лианна, стягивая с плеч шаль. — Я задержалась.

— Где? — Эльза прищурилась, но тут же махнула рукой: — Впрочем, не говорите. Сад, скалы, пляж — я уже сбилась со счёта, где вы гуляете по ночам. Главное, чтобы леди Изольда не узнала.

В углу спальни, за ширмой из резного дерева, обтянутой выцветшим шёлком, стояла медная ванна. Эльза наполнила её горячей водой, и от воды поднимался лёгкий пар, пахнущий лавандой и розмарином — травами, которые Эльза добавляла для аромата. Лианна сбросила платье и сорочку, и Эльза ахнула:

— Вы опять простудитесь! У вас руки ледяные!

— Я не простыну, — ответила Лианна, погружаясь в горячую воду. Та приняла её, как тёплые объятия, — обволокла плечи, спину, колени. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за весь день.

Эльза хлопотала рядом: то подливала горячей воды из кувшина, то намыливала мочалку, то ворчала, что у госпожи опять песок в волосах. Лианна слушала её в пол-уха, и в этом монотонном, привычном ворчании было что-то успокаивающее. Что-то домашнее. Что-то, чего ей так не хватало после смерти матери.

— Ну вот, — сказала Эльза, ополаскивая её волосы чистой водой. — Теперь вы снова похожи на леди, а не на русалку. Вылезайте, пока вода не остыла.

Лианна выбралась из ванны, и Эльза закутала её в большое льняное полотенце, грубоватое, но тёплое. Растирала плечи и спину, пока кожа не порозовела. Потом помогла надеть ночную сорочку — простую, из мягкого батиста, с вышивкой по вороту. Усадила на стул перед камином и принялась расчёсывать мокрые волосы — медленно, осторожно, прядь за прядью, — чтобы не спутались за ночь.

— Вы сегодня какая-то тихая, — заметила Эльза, водя гребнем. — Даже тише обычного.

— Просто устала, — ответила Лианна.

— Это от морского воздуха. Он всегда такой: сперва бодрит, потом клонит в сон. Вот, держите. — Она извлекла откуда-то маленькую серебряную шпильку и закрепила особо непослушную прядь. — Ложитесь, я подброшу дров в камин.

Лианна забралась в постель. Простыни были прохладными, но подушки — мягкими, набитыми гусиным пухом. Эльза поправила одеяло, задержалась на мгновение у кровати, словно хотела что-то сказать, но передумала и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Лианна осталась одна.

В камине потрескивали дрова. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, и в их танце чудились странные фигуры — то ли колонны невиданного зала, то ли силуэт мужчины с белыми волосами. Лианна смотрела в потолок и думала.

Она думала о мальчике в подземелье.

Кто он? Откуда? Почему отец держит его в камере, как зверя в клетке? Она слышала обрывки разговоров — «волчье отродье»,