href="ch2-68.xhtml#id152">[68], с каменными скрижалями и даже ослицу, размером с коня, заговорившую с Валаамом[69]. Еще была карта Палестины времен земной жизни Спасителя и древние-древние, возможно, дореволюционные часы-ходики, мерным тиканьем способные нагнать на посетителя сон.

Батюшка тоже был «дореволюционный» в плане внешности. Весь седой и коротко стриженный, с бородкой клинышком, он напоминал профессора старой школы.

Сеня слово в слово повторил ему свой вопрос и свою проблему.

Священник обстоятельно изложил гостю теоретическое основание вопроса. Рассказал о том, что христианство изначально возвещает реальность иного мира. Не фантазию, а именно реальность, в которой царствует Иисус Христос, воскресший из мертвых после распятия. И эта реальность такова, что отказаться от нее, изменить ей лучшие сыны и дочери Церкви отказывались даже перед лицом самых ужасных смертей. В напряженном свидетельстве об этой истине Церковь прожила целые столетия. А потом христианство победило языческий мир. Но эта победа обернулась обмирщением духовной жизни. И тогда те, кто искренно любил Христа, стали бежать из городов в пустыни, чтобы сохранить свой внутренний огонь. Так родилось монашество.

Он рассказал о чудных людях, сиявших, как солнце, в Палестине, Египте, Сирии. Говорил об их детском незлобии, посте, которым они удивляли Ангелов, о терпении искушений и постоянной молитве Богу. Упомянул и Симеона. Вместе с ним рассказал о Симеоне младшем, об Алипии[70], об Антонии Марткопском[71], который вместе с товарищами пришел в Грузию утвердить православие, посеянное Ниной.

Сеня слушал открыв рот. Еще никогда в жизни он, интеллигентный москвич на пятом десятке лет, не слушал живой рассказ из уст живого священника. Иногда ему даже хотелось заплакать, но он стыдился своих чувств и тер глаза, как будто в них попала соринка.

Наконец священник перешел к деталям подвижничества.

– Климат – это половина судьбы. У нас, к примеру, холодно. На столпе стоять нельзя. И без жилья круглый год не обойдешься. В первую же зиму заледенеешь. Поэтому наши столпники – это те, кто с места не двигался, стоял, но не на высоте, а, скажем, в углублении. Или в землянке жили. Никита есть такой, столпник Переяславский[72]. Или Серафим Саровский. Тоже Симеону подражал тысячу дней и ночей.

– Это имя я слышал, – сказал Семен Иванович.

– Великий светильник. К нему медведь из леса приходил. Любил его. И император посещал, Александр Первый[73].

– Вот и я бы хотел, как Александр. Но изменилось что-то в мире. Куда столпники делись? А если они есть, то почему их не видно?

– Это как сказать. Вы в Сталинграде бывали?

– В Волгограде, в смысле? Бывал. С концертами.

– Там есть такие монументы, на которых написано «Насмерть стоять»[74] или «Ни шагу назад». Так вот, если человек насмерть стал и уже не сдвинется, то он и есть столпник. Не важно, что за дело у него. Хирург он или ученый, воин, монах или просто школьный учитель. У нас, мил человек, вся история на таких столпниках построена. На них до сих пор и держимся.

* * *

Эта беседа, кажется, повлияла на Семена Ивановича так же сильно, как памятное сновидение или таинственное происшествие на столпе в Сирии. Нет. Не повлияла. Это не то слово. Эта беседа словно указывала путь или направление движения, что ли. Особенно поразили его слова о том, что всякое полезное дело нужно делать стоя насмерть, как во дни Сталинградских боев. Эти слова, прилепи их только правильно к конкретной жизни, могли бы многое поменять. У него же есть дело. Это музыка. Значит, надо найти себя в профессии, заново себя же открыть и делать свое дело как дело Божие. Мысль эту, а с ней и всю беседу он изложил супруге в тот же день.

И Оля тоже схватилась за эту идею. Она видела и знала, знала, как никто, что ее муж очень талантлив. Глазами любящего человека она видела в нем то, что могли не видеть самые чуткие в музыкальном отношении люди.

* * *

Впрочем, все было бы очень просто, если бы одна беседа, помноженная на один сон, с добавлением еще одного фильма могли бы поменять все окончательно. Это сказки скоро сказываются, а дела делаются гораздо медленнее. Семен Иванович решил начать с дисциплины. Он стал усерднее ходить на репетиции, перестал опаздывать. Попробовал просыпаться и ложиться в одно и то же время. Пытался молиться и утром, и вечером по молитвослову, купленному в церкви по соседству. Получалось, правда, не очень. Зато получалось в любое свободное время читать Новый Завет. В полюбившихся местах он делал закладки, чтобы потом быстро найти и прочесть снова, а там, глядишь, и запомнить наизусть. Вот это ему сильно нравилось:

«Всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек».

«Мир проходит», – иногда говорил он сам себе. И это, конечно, значило, что раздражаться, завидовать, помнить обиды не просто грешно, а… как-то глупо. И он стал терпимее и тише в отношениях с окружающими.

Но в коллективе на него продолжали смотреть особо: кто с опаской, кто с улыбкой. Особенно после того случая, когда в Концертном зале им. П. И. Чайковского их оркестр играл 1-й концерт для скрипки с оркестром Прокофьева. Сеня солировал. И солировал прекрасно. Но перед самым взмахом дирижерской палочки, в начале выступления – это видел весь зал – Сеня стал что-то шептать с закрытыми глазами (было ясно, что он молится), потом взял и несколько раз перекрестился. Хотя мы и в свободные времена живем, но так не было принято.

А Семен Иванович и в гримерке у себя молился. Благо ему, как солисту, гримерка полагалась отдельная и, закрыв двери, можно было чувствовать и вести себя свободно. Википедия легко сообщила Сене имена святых покровителей музыки. Он остановился на святой Цецилии[75], и ее бумажная иконка украсила артистическую уборную Семена Ивановича. Перед этим образом Сеня читал «Отче наш…» и потом коротко молился своими словами. Если бы его застали за такой молитвой, то смущаться особо не стоило бы. Эта римская мученица ранних веков где-то с шестнадцатого века стала почитаться повсеместно на Западе как покровительница музыки. Ее и изображали обычно с лютней или небольшим органом-позитивом. Сеня читал когда-то, а теперь вспомнил, что Джузеппе Верди[76] перед смертью построил на свои средства что-то вроде пансиона или дома престарелых для бездетных стариков-музыкантов. Так вот там была