Ты, дубрава, мать зеленая,

Степь-трава — парча шелковая, Заря-вечер, ночь-волшебница?

Все дальше и дальше уходит по реке пароход.

У борта, кутаясь в пуховый оренбургский платок и как-то странно, напряженно улыбаясь, стоит Наталья Сергеевна. Рядом с нею Катя.

Издалека из вечернего сумрака доносится песня:

Хороши вы, когда нет ее,

Когда с вами делишь грусть свою,

А при ней вас хоть бы не было,

С ней зима — весна, ночь — ясный день...

—    Ой, Наталья Сергеевна! — Катя испуганно смотрит на Наталью Сергеевну. — Вы плачете?!

Наталья Сергеевна улыбается сквозь слезы:

—    Нет, ничего, причудилось... Песня... Я давно ее не слыхала.

И совсем уже издалека долетают последние слова:

Не забыть мне, как в последний раз Я сказал ей — прости, милая!

Так, знать, бог велел — расстанемся,

Но когда-нибудь увидимся...

Песня смолкает, и теперь становится слышно, как работают в трюме парохода машины, как с шумом расходится за кормой вода, как хрипло кричит стоящий с лагом матрос:

—    Семнадцать... Семнадцать с половиной... Семнадцать...

Наталья Сергеевна неторопливо достает из сумочки

пачку папирос, спички, закуривает.

—    Наталья Сергеевна, — огорченно говорит Катя и. заглядывает Наталье Сергеевне в лицо, — вы же бросили курить!

Наталья Сергеевна грустно усмехается:

—    Расстроилась... Глупо! — И, помолчав, продолжает: — Эту песню восемь лет назад пел один человек. Я проходила практику под его руководством, и вот... Ну, мы с ним дружили. И вот он пел тогда эту песню.

Катя с заблестевшими глазами придвигается к Наталье Сергеевне, берет ее за руку, спрашивает шепотом:

—    Вы любили его, да? Ну, Наталья Сергеевна, вы скажите, вы любили его?

—    Я его люблю, Катенька, — просто отвечает Наталья Сергеевна и резким движением отбрасывает папиросу. — Не хочу курить. Я его люблю, Катенька, — повторяет она после паузы. — И хоть я уже много лет не видела его и не писала ему, но когда у меня радость, когда мне удается сделать что-нибудь хорошее, настоящее, я всегда вспоминаю о том, что есть на земле чудесный человек, которого я люблю.

—    А он? — затаив дыхание, наклоняется Катя к Наталье Сергеевне.

—    Он? Он, разумеется, ничего не знает. Сейчас уже поздно об этом говорить. А тогда я была девчонкой. Сама сказать не сумела, а он не догадался. Ну а сейчас поздно!

Катя, сдвинув брови, на секунду о чем-то задумывается, потом говорит грустно:

—    Это настоящая любовь! Вот у нас с Сережкой, у нас как-то не так — и он все знает, и я все знаю, и на всей трассе знают. А у вас настоящее!

Наталья Сергеевна с задумчивой улыбкой качает головой:

—    Нет, Катюша, любовь — чувство смелое, сильное. Ее не нужно бояться и не надо скрывать.

Она зябко передергивает плечами, плотнее запахивается в пуховый платок, смотрит на небо:

—    Гроза собирается. Пойдем-ка в каюту.

И, уже совсем собравшись уходить, она вдруг произносит медленно и растерянно:

—    И ведь что удивительно — голос тот же. Голос — не только песня!

А на плоту при свете керосинового фонаря, подвешенного на палках у входа в шалаш, тоже идет негромкий, неторопливый разговор.

Лапин, все еще задумчиво перебирая струны гитары и неподвижно глядя куда-то в темноту, рассказывает:

— И вот тогда дурак, о котором я говорю, понял, что он ее полюбил. Понял — и растерялся. Она студентка, приехала к нему на практику, он старше ее лет на пятнадцать, и вдруг — такая оказия... Естественно, с этой минуты он постарался встречаться с ней пореже. Даже провожать ее не пошел, когда она уезжала. Так это все и кончилось.

Нестратов, покосившись на замолчавшего Лапина, усмехается:

—    Да ты прав — большой дурак был этот твой добрый знакомый.

Чижов утвердительно кивает головой.

—    Выражаясь научно, клинический случай шизофрении! Начинается с трусости и ханжеских теорий — «любовь от сих и до сих», «любовь не должна мешать», а кончается всевозможными душевными расстройствами, с которыми приходится возиться врачам! Хотел бы я знать, где, когда и кому помешала настоящая любовь?

—    Теоретики! — свирепо огрызается Лапин.

Он откладывает в сторону гитару и обхватывает руками колени.

Наступает молчание.

—    Между прочим, Саша, — невинным тоном спрашивает Чижов, — а как звали твою практикантку? Такую светловолосую? Помнишь, вы приезжали вместе в Москву и ты меня с нею знакомил?

—    Наташа. Наталья Сергеевна Калинина... — быстро отвечает Лапин и, запнувшись, подозрительно смотрит на Чижова. — А ты почему о ней вспомнил?

—    Просто так.

Нестратов наставительно замечает:

—    Душевная робость делает людей несчастными чаще, чем это принято думать.

И снова наступает молчание.

Лапин сидит, обхватив руками колени, вглядывается в темноту. Потом произносит тихо, без всякой, казалось бы, видимой связи с предыдущим:

—    Но ведь мне уже сорок два года!

Чижов значительно смотрит на Нестратова, берет его под руку, и они вдвоем уходят в шалаш.

Лапин остается один, закуривает. Слабый красноватый огонек освещает его необычно суровое, взволнованное лицо.

И вдруг в темном ночном небе вспыхивает молния, раскатывается гром, и дождь, словно он только этого дожидался, со стремительной силой, яростно обрушивается на плот.

—    Эгей, братцы!

Из шалаша выскакивают полураздетые Чижов и Нестратов.

—    Вещи, вещи в шалаш!

—    Гитару! Скорей!

Лапин, Чижов и Нестратов мечутся под дождем, лихорадочно собирая разбросанные вещи. Внезапно Чижов вскрикивает:

—    Человек, человек за бортом!

—    Где, где?

—    Да не может быть!

—    А я вам говорю...

Яркая вспышка молнии.

Теперь, действительно, становится виден совсем рядом с плотом не то плывущий, не то барахтающийся в воде человек.

Чижов мгновенно сбрасывает рубашку, брюки, ботинки и бросается в реку.

Несколько секунд слышны только затихающие перекаты грома, шум дождя, всплески воды. Затем доносится задыхающийся голос Чижова:

—    Да ты не отбивайся... О, черт! Слушай, погоди, погоди...

Всплески воды становятся громче.

Лапин и Нестратов, мешая друг другу, вместе с появившимся Чижовым втаскивают на плот, видимо, потерявшего сознание худощавого загорелого паренька в спортивных трусах.

Чижов, приплясывая от возбуждения, объясняет:

—    Я его по голове стукнул — сопротивлялся... Мог сам утонуть и меня утопить. Ничего, сейчас очнется.

Друзья, захлопотавшись над бесчувственным пареньком, не замечают, как из темноты, из дождя, к правому борту плота подходит лодка. В ней несколько едва различимых человеческих фигур.

Неприязненный голос спрашивает:

—    Что здесь происходит?

Паренек, очнувшись, вскакивает, расталкивает друзей, кричит:

—    Иван Кондратьевич! Я здесь, Иван Кондратьевич, на плоту! Меня какой-то псих утопить хотел!

—    Что-о-о?! — высокий человек в лодке приподнимается, освещает фонарем оторопевших Лапина, Чижова и Нестратова. — Кто такие?

—    Мы... Мы из Москвы... — путается Нестратов. — Думали, человек тонет. И