А ведь я как-никак тоже пишу стихи. Поэтому и реагирую иначе. “Про это я уже могу не писать, – говорю я себе, – Давид за меня написал”. Из современников он больше всех написал за меня. Он, Володин и Булат Окуджава. Боюсь, на мою долю ничего не осталось. Что бы ты ответил мне на это, Дезик?» [Львовский: 146, 147]. Увы, ответил…

«Маменькин сынок» Дезик Кауфман был в этой компании «маленьким». Не случайно Коган отводил ему «роль летописца» поколения, а осенью 1941 сказал: «Тебе на войне делать нечего. Ты лучше напиши про нас» [ПЗ: 166] (глава «Есть в наших днях такая точность…»). Ср. в главе «Странное чувство свободы». Друзья идут записываться «в училище военных переводчиков. Первый вопрос был – знаете ли немецкий. Павел быстро сказал: “Да”. Я замялся, потому что немецкий знал плохо. Меня не взяли. Павел вскоре уехал в училище переводчиков, наскоро приказав мне на фронт не идти, а описывать подвиги друзей и вообще историю поколения» [ПЗ: 243].

И здесь не лишним будет шаг в сторону.

Жаль юношу Илюшу Лапшина,

Его война убила.

За что ему так рано суждена

Солдатская могила.

‹…›

Он был когда-то маменькин сынок

И перцу до войны не нюхал.

Он был мечтатель с головы до ног.

И вышел крепок духом.

‹…›

А кто сказал, что с самых нежных дней

Полезней опыт слезный

И что высокий дух всего верней

Воспитывают розгой?

[261]

Илья Александрович Лапшин (1921–1943), каким он предстает в стихотворении «Памяти юноши» (1979), совершенно не похож на сильных и «понюхавших перцу» Когана, Кульчицкого, Наровчатова и Слуцкого, но воплощением светлого и чистого декабристского духа становится именно он: «И понимал, что горняя звезда / Горит над ратным полем», «Я помню откровенность Лапшина, / Признанья в общей вере», «Прощай и ты, рассветная звезда, / Подобная сияющему глазу. / И все прощай, что прервалось тогда, / Жестоко, может быть, но сразу» [261, 262]. Кроме стихотворения «Памяти юноши», Самойлов написал предисловие к публикации фронтовых писем и стихов Лапшина – «Ни от чего не отпрашивался…» («Юность». 1981. № 1); см. [ПЗ: 622–624].

В определенной мере «мальчиком» Самойлов оставался для Слуцкого и Наровчатова и в послевоенные годы. В ответ на серьезное письмо Самойлова, в котором тот оспаривал поэтическо-политическую стратегию Слуцкого оттепельной поры, тот «сказал коротко: “Ты для меня не идеолог”», а в другом случае назвал стихи Самойлова «стихами ученика, сбежавшего с уроков» [ПЗ: 221, 215]. В мемуаре «Друг и соперник» приведены и другие примеры наставительно-снисходительного отношения Слуцкого к Самойлову. «Детскость» входила в образ Самойлова. Показательно, что в литературных кругах он именовался по-домашнему Дезик (см. цитированное выше стихотворение Евтушенко).

Хорошо знавший Слуцкого и Самойлова Станислав Рассадин назвал посвященную им главу своей книги «Дезик и Борис Абрамович» [Рассадин, 2004: 359]. Рассадин обращался к Слуцкому на «вы» и по имени-отчеству, к Самойлову – на «ты» и используя имя домашнее. Евтушенко моложе Самойлова на двенадцать лет, Рассадин – на пятнадцать, Дезиком звали Давида Самойловича и довольно многие их сверстники (некоторые – используя «вы»). Самойлов такое именование (и стоящий за ним тип общения) принимал и в иных случаях поощрял, но и сомнительность его чувствовал. В отложенном варианте мемуара о Сельвинском «Наш учитель», перебирая старших поэтов, что могли бы стать наставниками для вступавших в литературу накануне войны, Самойлов сам себя спрашивает: «Антокольский Павел Григорьевич? На “Павлик” выпивавший с учеником. Уже тогда, в довоенную пору, он был милый смешной дуралей» [ПЗ: 604]. Эта резкая аттестация не отменяет, однако, сознания своего сходства с Антокольским. Примечательно, что посвященное Антокольскому и портретирующее адресата стихотворение «Старик» (1975) было истолковано одним из самых тонких и серьезных читателей Самойлова как его автохарактеристика. И не походя, а в финале принципиально значимой статьи: «“Удобная, теплая шкура – старик…” ‹…› Издалека, из глубин своего опыта, поэт беседует с нами – шутит, “вояка, мудрец, озорник”, и рассказывает поучительно-темные (добру молодцу намек!..) истории, делится вечерними думами и размышляет о третьем тысячелетье… Подает нам весть о себе и своем времени» (цитируется обсуждаемое стихотворение) [Чупринин, 1983: 90–91]. И этому прочтению – вроде бы основанному на фактической ошибке, нельзя отказать в проницательности! Стихотворение «Старик» было впервые напечатано в составе краткой, но сердечной заметки «Поэт, мастер, учитель» (NB!), приуроченной к 80-летию Антокольского («День поэзии. 1975») [ПЗ: 620–621]. Для нашей темы, кроме прочего, существенно, что Антокольский был небольшого роста.

Невысокого роста был и Самойлов, что отразилось в откровенно злой («разрывной»), но при этом обстоятельной эпиграмме, где педантично перечисляются особенности личности и поэзии Самойлова, выводящие из себя поэта-гражданина.

Широко известен в узких кругах,

Как модерн, старомоден,

Крепко держит в слабых руках

Тайны всех своих тягомотин.

Вот идет он, маленький, словно великое

Герцогство Люксембург.

И какая-то скрипочка в нем пиликает,

Хотя в глазах запрятан испуг.

Смотрит на меня. Жалеет меня.

Улыбочка на губах корчится.

И прикуривать даже не хочется

От его негреющего огня.

[Слуцкий: I, 330]

Да, Самойлов как есть. С его «глухой» до 1970-х славой. С его ненужностью современности. С его «культурой». С его сложностями («тягомотинами»). С его игровым аристократизмом, комически, с точки зрения Слуцкого, не соответствующим мизерности внешней и внутренней. Площадь суверенного Люксембурга 2 586 кв. км; население немногим более полумиллиона; ни тебе полезных ископаемых, ни индустриальных гигантов, ни вооруженных сил, а хоть Герцогство, но Великое!

Здесь естественно вспоминается презрение к «малым странам» кумира Слуцкого, вообще-то грезящего о мире без границ, но до поры упоенного масштабами преображенной революцией империи, от которой почему-то отвалились ее губернии, «имитирующие» независимость:

Во-первых,

как это ни странно,

и Латвия страна.

Все причиндалы, полагающиеся странам,

имеет и она.

И правительство (управляют которые),

и народонаселение,

и территория…

Территории, собственно говоря, нет –

только делают вид…

Просто полгубернии отдельно лежит.

‹…›

Об армии не буду отзываться худо:

откуда ее набрать с двухмиллионного люда?!

‹…›

Войска мало,

но выглядит мило.

На меня б

на одного

уж во всяком случае хватило.

Тем более, говорят, что и пушки есть:

не то пять,

не то шесть.

(«Как работает республика демократическая. Стихотворение опытное. Восторженно критическое», 1922) [Маяковский: