Просто Нельсон – из деревни Дзорагюх!

И Нунка рассказала такую историю. В горах Армении есть две деревни: Схоторашен, «схотор» по-армянски «чеснок», и Дзорагюх, «дзор» значит «ущелье». И вот – то ли кто-то из схоторашенцев века три тому назад ходил на свидание в Дзорагюх, и его там поколотили, то ли дзорагюхец отправился в Схоторашен, а его обокрали… В общем, поссорились.

В Дзорагюхе жили бродячие канатоходцы, фокусники и плясуны. Поэтому соседи дали им, как всем почему-то казалось, обидное прозвище «артисты». А те их в отместку прозвали «чесночники»!..

Нунка говорит, отношения до сих пор какие-то натянутые. И настоящий схоторашенец, например, как дядя Ованес – папа Нунки и Мариам, – ни за что не породнится с дзорагюхцем, путь даже и тот и другой всю жизнь живут в Москве.

– И вообще, – рассказывала Нунка, – папа говорит: «Паремузяны Милитосянам не партия!» К тому же он был уверен, что за два года Мариам своего Нельсона позабудет. А если нет – то Мариам дождётся, что папино терпенье лопнет, и он её…проклянёт!..

А у Мариам характер – дяди Ованеса. Ни за что не отступит. И когда Нельсон приехал на побывку, она с ним пошла и расписалась в ЗАГСе. Правда, побоявшись дяди-Ованесиного проклятия, они поженились совершенно секретно, точь-в-точь как Ромео и Джульетта.

– Отец узнает – ВСЁ! – Нунэ разбежалась и перемахнула через журнальный стол.

Привычка у человека: что ни увидит – раз! – и перепрыгивает. С первого класса в секции занимается по бегу с препятствиями.

Теперь я представила их папу – дядю Ованеса, директора овощного магазина. Его от уха до уха чёрно-рыжие усы. А нос у дяди Ованеса так и ходит за усами. Даже звук получается: «ХР! ХР! ХР! ХР!»

– Бежать ей надо! – говорю я.

– Бежать-то бежать, – соглашается Нунэ. – А вот куда?

Нунка смотрит на меня выжидательно. А мы с ней старые подруги. Так что я сразу сказала:

– Куда-куда… Можно ко мне.

– Она ненадолго! – обрадовалась Нунка и давай сразу номер набирать. – Пока ребёнок не родится!.. Пока Нельсон не вернётся! Тогда они втроём придут к родителям!.. И… Алёоу! Мариам?!

И Нунка заговорила на армянском языке. Вот мне нравится, когда она по-армянски разговаривает. Руку – вверх, пальцы в стороны!..

– Идёт! – Нунэ повесила трубку. – Только записку напишет. Что она… на работу уехала! На Дальний Восток!.. Да, – говорит Нунэ. – А её твои не выгонят?

А я – ей:

– Знаешь, что в этом деле главное?

– Что? – спрашивает Нунка.

– Водвориться! – говорю я. – Пока тут – никого.

Вдруг слышу – мамин голос.

– …Конечно, – сказала мама. – Тем более, что жизнь в общежитии как ничто другое воспитывает чувство товарищества и дух коллективизма!..

– Ой? – говорю. – Вернулись…

– Чёрт, всё пропало, – сказала Нунка.

Мы вышли к двери – никого. И на кухне пусто. Одно только радио.

По радио выступала моя мама.

Глава 2

Чердачная

Кто ж знал, что всё так получится! Хорошо, мы с Нункой купили в буфете пончиков! А на чердак залезли, потому что мы любим с Нункой посидеть у нас в школе на чердаке.

Там всегда такой свет из окна – в нём плавает пыль и нитки паутины.

Ещё есть поразительная вещь – чьи-то рассохшиеся некрашеные лыжи, похоже, охотничьи. Между остриями лыж – деревянная распорка. Наверное, носы у них плашмя, не как у наших – кверху. Куском твёрдой кожи прикручены лыжи к балке.

Под лыжами – башмаки. Стоптанные! С крюками для шнурков. По таким ботинкам я могу вообразить всего их хозяина. Тем более, тут много других вещей, наверное, тоже его: алюминиевая кружка, вязаный шлем, пальто – ватное, неподъёмное, брезентовая котомка…

Так и кажется, у нас в школе была последняя стоянка какого-то путешественника.

Внезапно снизу послышалось очень подозрительное буханье.

Я говорю:

– Нунка! Люк!

А она:

– Молчи, а то застукают!

Я говорю:

– Ладно, застукают! Лишь бы не заколотили!

– А-а! Лишь бы не песочили!

Так и препирались, пока стук не стих. Кинулись тогда к люку. А он не открывается.

«Дз-зз-зыннь!» – зазвенел звонок на шестой урок. Шестой – история. По истории Зоя Николаевна – классный руководитель нашего «Б».

Я говорю:

– Каюк!

А Нунка:

– По пожарке слезем.

Это с крыши, с шестого этажа.

– А портфели? – спрашиваю.

– К себе привяжем, – отвечает Нунка.

Чем, спрашивается, привяжем? Верё-вок-то нет! Одна куча пакли.

А Нунка:

– Давай, – говорит, – из пакли верёвку крутить!

Вся в своего дедушку Манаса. Он в Схоторашене – кузнец, пчеловод и изобретатель. Это Нункин дедушка, Манас, изобрёл, что сбивать масло надо в стиральной машине! Раз и готово. Не то что руками, в каких-то там кувшинах.

В Схоторашене все говорят:

«Этот человек – гений, такое придумал».

Стали мы из пакли верёвку крутить. Всю геометрию прокрутили. И после уроков неизвестно сколько! Канат получился – хоть привязывай пароход. Так что на спуск мы решили идти в связке.

Сквозь чердачное окно выползаем на крышу.

На краю карниза ворона с хлебом в клюве. Не трусит на высоте.

Крыши кругом, крыши! С башенками, антеннами, плоские, ребристые, углом и с фонарями!

Громоподобными шагами двигаем к карнизу.

– Крра! – сиганула с крыши ворона.

Нунка – первая – встаёт на решётку пожарной лестницы.

– Загогулина! – говорю я шёпотом. – Загогулина, загогулина!..

– Чего «загогулина»? – спрашивает Нунка.

– А ничего! – говорю я. Не сознаюсь, что для укрепления духа. «Загогулина» – это моё любимое слово. И отличное название для всего, от чего у меня дух захватывает!.. Здорово помогает! Грусть-тоска?! А ты себе: «Загогулина!» И от радости хорошо. Чтоб не лопнуть.

– Пошёл, – предупреждает Нунка и начинает спуск.

Со мной – ужас что творится.

Но я отклеиваюсь от стартовой площадки. Потому что нельзя в одно и то же время дружить с Нункой и, как говорит папа, «праздновать труса».

И что мне его «праздновать», если я знаю: со мной никогда ничего плохого – по-настоящему плохого – случиться не может!

Этим объясняется и то, почему я никого не боюсь из людей.

Даже поздно вечером и пьяных на улице.

Меня не обидят, это точно!

Только мне хотелось бы, чтобы так, как со мной, – было со всеми, кого я люблю.

Пятый этаж…

Четвёртый…

– Шишкина! – победоносно кричит Нунка. – Говорила – слезем, а ты: «Каюк! Каюк!..»

И вдруг – как затормозит!

Я ей чуть на голову не наступила. Оказывается, лестница шла