с потерями — схватывались, отбивались, но в контратаку не ходили, — торопились скорее успеть на линию своих полков. И когда все части снова были оттянуты к шоссе, сюда пришло известие о том, что Чапаев ранен в голову, что Еланю поручается командование дивизией. Черная весть облетела живо полки, нагнав на всех тяжелое уныние. Вот и не видели бойцы здесь, в бою, Чапаева, а знали, что тут он, где-то рядом, что все эти атаки, наступления и отходы, что все это не мимо него совершается. И как бы трудно ни было положение, — верили они, что выход будет, что трудное положение минует, что такие командиры, как Чапаев и Елань, не заведут на гибель. Узнав про чапаевское ранение, все как-то сделались тише и грустнее, — так бывает в доме, где лежит тяжело больной, уважаемый, горячо любимый человек. Пуля ударила Чапаеву в голову — видно, летела с высоты, шальная. Пробила череп, но застряла в кости. Ее вынимали, — и шесть раз срывалась. Сидел. Молчал. Без звука переносил мученье. Забинтовали, увезли Чапаева в Авдонь — местечко верстах в 20 от Уфы.

А наступление развивалось уже без него, без Чапаева. В ранних сумерках снова пошли цепями, снова воздух дрожал от орудийного грома, и неприятель не выдержал могучего натиска, быстро уходил за Уфу… Поповская бригада, стоявшая у моста, никак не могла переправиться через Белую: неприятель бил и день и ночь, а перед уходом взорвал и чугунного гиганта — мост через реку. Но теперь уж было ясно, что он бежит, теперь ожидать дальше нельзя, а кроме того от Еланя пришли вести, что упорство полков неприятельских сломлено, они уходят…

Командиры 25-й стр. дивизии после взятия Уфы во главе с В. И. Чапаевым, Фурмановым и Ив. Кутяковым.

Тогда появились откуда-то лодки, вытащили из травы и спустили на воду маленькие связанные плоты, побросали бревна, оседлали их и поплыли… Неприятель открыл частую беспорядочную пальбу. Видно было, как он обеспокоен, а, может быть, и в панике. Артиллерия усилила огонь, била по прибрежным неприятельским окопам.

По-одному, по-двое, маленькими группками все плыли да плыли под огнем красноармейцы, доплывали, выскакивали, тут же в песке нарывали поспешно бугорки земли, ложились, прятали за них головы, стреляли сами… Прижигало крепко полуденное солнце. Смертная жара. Пот ручьями. Жажда. И все ширится, сгущается, растет красная цепь. Все настойчивей ее огонь и все слабей, беспомощней сопротивление.

Враг деморализован.

— Ура!.. ура!..

Поднялись и побежали.

Первую линию окопов освободили, выбили одних, захватили других, снова залегли…

И тут же с ними лежали пленные — обезоруженные, растерявшиеся, полные смертельного испуга… Так перебежка за перебежкой, все дальше от берега, все глубже в город…

С разных концов входили в улицы красные войска. Всюду огромные толпы рабочих — неистовыми криками выражают они свою бурную радость: тут и восторги, приветствия доблестным полкам, и смех, и радостные, неудержимые слезы…

Подбегают к красноармейцам, хватают их за гимнастерки, — чужих, но таких дорогих и близких, — похлопывают дружески, крепко пожимают руки… Картины непередаваемой силы!

Освободили пленников из тюрьмы, — этих немногих счастливцев не успели расстрелять перед уходом белые жандармы. Быстро заняли все учреждения, выставили повсюду охрану, караулы, разогнали во все концы кавалерийские разъезды… Город сразу встряхнулся и зажил новою жизнью…

За Уфу погнали Колчака другие дивизии, а Чапаевскую остановили здесь на передышку. Но уже скоро примчал телеграф и новый приказ:

— Итти на выручку Уральска! — Долги ли сборы: полки готовы сняться с места в любую минуту. И вот они снова — теплушки, эшелоны, брань и перестрелка в пути, погрузки, разгрузки, ржание застоявшихся коней, веселые песни бойцов…

И снова в степях. Уральск обложен казачьим кольцом. Он долго геройски выдерживал натиск свирепевшего в неудачах врага, но изнемогал от недостатка снарядов, патронов, был измучен, истерзан до последней степени. Как вихрь неслась по степям Чапаевская дивизия. Он, сам Чапаев, как и прежде, метался из бригады в бригаду, от полка к полку. Но боев больших не было, — казаки не отваживались стать на пути, только налетали в обозы, тревожили со всех сторон, щипали мелкими стычками. В станицах и селах встречали красных солдат, как освободителей, выходили навстречу жители, приветствовали, помогали, как умели и чем могли, делились достатками…

Чапаеву прием оказывали чрезвычайный, он был поистине «героем дня».

— Хоть одно словечко скажи, — просили его мужики, — будут еще казаки итти, или ты, голубчик, прогнал их вовсе?

Чапаев усмешливо покручивал ус и отвечал — добродушный, веселый, довольный:

— Собирайтесь вместе с нами, тогда не придут… А бабам юбки нюхать станете, — кто же вас охранять станет?

— А как же мы?

— Да так же вот, как и мы, — отвечал Чапаев, указывая на всех, кто его окружал. И он начинал пояснять крестьянам, чем сильна Красная армия, как нужна она советской России, что к ней должно быть за отношение у трудовой крестьянской массы. Коряво, нескладно говорил, зато укладывал плотно и в голову и в сердце крестьянские свои горячие, простые, верные слова.

Так пришли под Уральск. Казаки не приняли решительного боя, — ускакали. А навстречу освободителям с музыкой, с криками, с песнями примчались торжествующие товарищи. Дивизия входила в город. А там, по улицам — не пройти: они запружены рабочими и бойцами. Высыпало и все население.

— Слава герою! Слава Чапаеву! Да здравствуют полки Чапаевской дивизии! Да здравствует красный вождь Чапаев!!!

Торжества длились несколько дней — торжества под разрывы шрапнели! Один снаряд угодил в театральную крышу в то время, как шел спектакль. Но подобные случаи нисколько не нарушали общего настроения. Казаки ушли за реку, их надо было немедленно гнать еще дальше, чтобы собраться с силами, чтобы снять угрозу с города, чтобы отдалить от них этот притягивающий магнит — Уральск!

Чапаеву лучшей наградой были бы новые успехи на фронте, и потому, лишь миновали первые восторги встречи, он уже неизменно летал от полка к полку, следил за тем, как строились переправы. Нервничал, ругался, грозил всякими страхами, а одного инженера-саботажника, путавшегося невероятно долго с постройкой моста, — даже поколотил и пристрелил бы, если бы на ту пору не удержал его Клычков, стоявший рядом. Странные бывали иной раз у Чапаева случаи: проявлялось в нем иной раз какое-то мрачное, тупое самодурство, обнажалась почти детская наивность, граничащая с непониманием самых простых вещей.

В этот вот приезд в Уральск, может быть через неделю или полторы, как-то днем вбегают к Федору ветеринарный врач с комиссаром, — оба дрожат, у врача на глазах — слезы, трясутся, торопятся —