некогда белой кургузой печи, застоявшийся воздух будто прилип, меня как сажей обмазало с ног до головы, но я крепилась. Метла, чья-то голова на колу… Черт возьми, это всего лишь пакля на прялке, или что это за спутанный ком.

Дверь закрылась, в избе стало темно, как в разбойничьем логове. Старуха зажгла лучину, свет неровно запрыгал по стенам, Анна всхлипнула, я присела и снова обняла ее.

– Мама, я хочу есть…

Я закусила губу – я и забыла, что она разбита, как забыла, что на мне новая, неношеная рубаха, и вытерла кровь рукавом. Фекла осклабилась – все зубы у нее были на месте. Ведьма она, что ли, столько живет, и никакой немощи?

Плюс был один – боль в животе уменьшилась, почти пропала, и я решила ее пока что не замечать.

– Туда ложись, – каркнула Фекла прямо над моим ухом, я проследила за ее рукой – закуток какой-то за печью, я там задохнусь, но спорить совершенно нет смысла. – С утра встанешь пораньше, барышня али нет, а за лавку мне отработаешь.

– Мама, я хочу…

– Тс-с…

Я приложила палец к губкам дочери. В моей голове родился безумный план. Невероятно сложное я задумала, что будет, если я не смогу, но пока предлагаются варианты, я обязана следовать принципу меньшего зла. Начну прямо сейчас мелкими, осторожными шажками, не пугая Анну, не провоцируя Феклу.

Темнота темнотой, но в свете лучины я могла разглядеть в доме вещи, которые видеть не предполагала. Самовар, глиняные горшки, даже скатерть на столе, старая, но чистая. Старуха самостоятельно поддерживает быт или берет плату не только живыми курами, но и работой?

Плату – за что? Не каждый же день ей приводят бездомных барышень. Или она местная повитуха?

Я заглянула за печь. Темное место, хоть выколи глаз, и пока Аннушка стояла поодаль, я пыталась нащупать подобие лежака. Им оказалась низкая лавка, покрытая не то тряпками, не то шкурами, и я, не глядя, потому что толку было смотреть, расправила их как могла и позвала дочь.

– Погоди, барышня, – вдруг прокряхтела Фекла. – Поди, поди сюда, глянь в печь. Вынь-ка горшок.

Я ведь не вытащу чьи-то кости, уговаривала я себя, но руки дрожали, и я не отважилась брать ухват и доставать горшок с его помощью. С ухватом нужна сноровка, а печь остыла, максимум я слегка обожгу руки. Горшок оказался еле теплый, зато тяжелый, и я водрузила его на стол, понося старуху последними словами. Могла бы предупредить, старая грымза, что горшок чугунный, я бы не стала к нему прикасаться.

– Поешь, – приказала Фекла и села на скамью. – На голодное-то пузо не уснешь. И ребятенка покорми, чего хнычет. Негоже.

Она вряд ли будет меня откармливать, как сказочная колдунья, чтобы затем упихать в печь. Я поискала тарелки, поняла, что об этикете придется забыть, даже о тех его отголосках, которые дожили до моего времени. Вон лежит обкусанная деревянная ложка, ей и нужно есть прямо из горшка, и я, как истинная крестьянка, обтерла ложку о сарафан. Все равно он самый чистый в этом доме.

Я думала, что уставшая дочь не станет есть, начнет капризничать, и я бы ее поняла и не заставляла, но опасения, что Фекла обидится и отреагирует чересчур, теплились и закономерно настораживали. Они не оправдались с самого начала – не появилось повода для обид, Аннушка смотрела на темную, будто на топленом молоке, пшенную кашу сперва с удивлением, но стоило ей попробовать, как у меня отлегло от сердца.

Фекла улыбалась, по-старушечьи прячась в морщинах, настала пора брать быка за рога.

– Спасибо за доброту, бабушка. Скажи, какую работу ты от меня хочешь?

– А что ты можешь? – ухмыльнулась она. – Ты как есть барышня, белоручка. Готовить, стирать… хотя как бы вода тебя не унесла, речка быстрая. Огород прополешь. Скажу, чего и как дергать, а то не знаешь небось.

Если судить по весу горшка, работа тяжелая.

– Избу приберешь, вон перебрать все надо, прочистить, просушить… что надобно, то делать и будешь.

Старуха разошлась. С Агапкой они условились по курице за три дня, и Фекла прикидывала, что эксплуатировать меня будет не одну неделю. Я не боялась работы, никакой, и не чуралась самой грязной и трудной, но – не будучи беременной, тем более когда эта беременность под угрозой.

– Я жду ребенка. Ничего тяжелого поднимать или двигать не стану. Огород прополю, постираю, уберу в избе как смогу, но на большее не рассчитывай… бабушка.

Фекла расстроилась, и взгляд ее словно говорил «бабы в поле рожают, а эта, вишь, неженка».

– Жать умеешь? Прясть? Ткать?

Я помотала головой.

– Ну, этому научу, дело нехитрое…

Я кивнула и посмотрела на дочь.

– Вкусно?

– Очень! – Анна была в неподдельном восторге. – Я бы всегда ела такую кашу!

– Что надо сказать бабушке?

Аннушка открыла рот, закрыла, взглянула на ложку в руке, потом на горшок, затем на Феклу, следом на стены избы. Малышка была озадачена, и вряд ли она не умела говорить спасибо, скорее просто не понимала, кого и за что нужно благодарить.

– Анна… нам встречаются очень разные люди, – проговорила я, глядя на дочь, но не теряя из виду Феклу. Я допускала, что за свою бесконечную жизнь старуха ни разу не слышала благодарности из господских уст, и не сомневалась, что барский гнев и барскую любовь крестьяне предпочитали вообще не видеть. – И если кто-то помогает тебе, нужно сказать спасибо.

– Даже ей? – удивилась Анна, и я взмолилась – господи, она же еще ребенок, которому успели вбить в голову всякую дрянь, для моей дочери Фекла – вещь, имущество, причем, если я верно разобралась, имущество того самого барина, который приказал затравить медведем жениха Насти.

К Анне мое возмущение отношения не имело, в отличие от ее матери. Но у каждого века свои пороки и добродетели, Любови могло и в голову не прийти благодарить крепостного, тем более чужого, как она не додумалась бы выражать признательность лошади.

– Особенно бабушке Фекле, – я наклонилась и пока еще чистым левым рукавом отерла перепачканную мордашку. – Она не обязана нам помогать, она не обязана нас кормить, она сама очень бедна и делится с нами последним.

Анна посмотрела на горшочек уже виновато.

– Спасибо, бабушка, – всхлипнула она, и покрасневшие щеки ее были заметны даже в царящем вокруг полумраке. Черт, вместо того чтобы все исправить, я все доломала, теперь дочь чувствует себя пристыженной.

– А и ладно, – коротко каркнула Фекла, поднимаясь со скамьи, – поела, вот и славно, ложись спать. Вон туда, – и