— Нет, Лена. Мы поговорим. Сейчас.

— У нас нет тем для разговора. Кроме проекта. И для этого есть почта. Или, если хочешь пафоса, можно заказать видеоконференцию.

— Проект?! — Андрей оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь. Голос сорвался на крик, срывая связки. — Какой к чёрту проект, когда у меня есть сын?!

Лена медленно положила ручку на стол. Пальцы не дрогнули — она следила за этим специально. Но внутри всё похолодело до состояния жидкого азота. Она знала, что этот момент наступит. Знала, как только увидела его взгляд в парке. Но знать и столкнуться лицом к лицу — разные вещи. Это как читать о цунами и стоять на берегу, когда на тебя надвигается стена воды.

— О чём ты? — спросила она, и голос не дрогнул. Идеальная, ледяная статуя.

— Не притворяйся! — Он ударил ладонью по её столу. Бумаги подпрыгнули, ручка покатилась и упала на пол. Звук был громким, почти выстрелом. — Павел Андреевич Соколов. В феврале ему исполнится пять лет. Ты скрыла от меня моего сына!

— Я ничего не скрывала, — голос Лены звучал ровно, как лезвие скальпеля. — Я просто не сообщила тебе. Это разные вещи. Это называется «не твоё собачье дело».

— Ты лишила меня права знать! — Андрей обошёл стол, нависая над ней. От него пахло табаком и дорогим, но кислым от пота одеколоном — запах человека, который не спал, не ел и прокручивал в голове одно и то же. — Ты растила его одна. Ты решила за меня! Кто ты такая, чтобы решать, нужен мне ребёнок или нет?!

Лена медленно поднялась. Они были почти одного роста — она на каблуках, он сгорблен от напряжения. Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Внутри всё кипело, но снаружи — лёд. Толстый, арктический лёд.

— Кто я? — переспросила она, и в голосе прорезалась сталь. — Я та женщина, которой ты изменил пять лет назад. Та, которую ты назвал «домашней наседкой». Та, которой ты кричал вслед, что она никому не нужна с её кастрюлями. Помнишь? Или у тебя амбиции память отшибли?

— Это было пять лет назад! — рявкнул Андрей. — Я был идиотом! Я признаю! Я тысячу раз пожалел! Но ребёнок… Паша… он не виноват в моих ошибках!

— Именно поэтому я не сказала тебе, — отрезала Лена. — Чтобы он не рос у отца, который меняет женщин как перчатки, а затем удивляется, почему жизнь — не стройка: там по документам всё ясно, а в жизни — куда запутаннее любой сметы.

— Я не меняю! — Андрей схватился за голову, будто она трещала от боли. — Лен, пойми… Я только что узнал. Вчера. Представляешь, что я чувствовал? Мой сын… ходит в сад, болеет, смеётся, строит города из лего… а я даже не знаю цвета его глаз!

— Ты видел их в парке, — напомнила Лена. — Серые. С длинными ресницами. Твои.

— Я думал, это совпадение! — Он опустился на край кресла для посетителей, уставившись на неё снизу вверх. В его взгляде вдруг появилось что-то детское, растерянное. Тот мальчишка, которого она полюбила когда-то, выглянул из-под брони успешного дельца. — Лен… пожалуйста. Дай мне шанс. Я не хочу в суд. Я не хочу отсуживать его. Я просто… хочу быть отцом.

Лена смотрела на него. Видела знакомые черты, которые когда-то будили в ней тепло. Видела боль, которая была искренней — сейчас, в эту секунду. Но память была сильнее. Память о запахе чужих духов в прихожей. О том, как он кричал ей вслед: «Кому ты нужна с твоими кастрюлями?». О шраме на запястье — вечном напоминании о том, как она торопилась приготовить ему ужин, а он даже не заметил.

— Ты опоздал, Андрей, — тихо сказала она. — На пять лет. На тысячу восемьсот двадцать пять дней. На каждую ночь, когда я вставала к нему с температурой одна. На каждый его первый шаг, который ты не видел.

— Никогда не поздно начать! — Он вскочил, пытаясь поймать её руку. Жест был отчаянным, почти молящим.

Лена отдёрнула ладонь, как от огня.

— Не трогай меня.

— Лен, я всё исправлю! Я куплю вам дом, лучший сад, школу, машину, всё, что скажешь!

— Нам не нужен твой дом! — крикнула Лена, и голос её наконец дал трещину. Лёд раскололся, и наружу хлынуло то, что она копила пять лет. — Нам нужна была поддержка, когда я была беременна одна! Когда меня тошнило по утрам, а ты в это время спал с ней, и, судя по всему, не раз! Когда я рожала одна, потому что стыдно было позвонить и сказать: «Привет, у тебя сын, но ты, наверное, занят, у тебя там амбиции и блондинка»! Ты хочешь быть отцом сейчас, когда всё самое сложное уже позади? Когда ночные кормления закончились, подгузники не нужны, и ребёнок уже умеет сам есть ложкой? Удобно, Андрей. Очень удобно. Ты всегда умел подгадывать момент — когда можно поиметь дивиденды, не вкладываясь.

В этот момент дверь кабинета резко открылась.

На пороге стояла Инна. Лицо каменное, но в глазах полыхает такой огонь, что им можно было бы осветить весь тёмный коридор. Она видела всё: как Андрей нависал над Леной, как та побледнела, как её руки дрожали, хотя она прятала их под столом. Инна видела то, что не видел Андрей — цену этой ледяной статуи.

— Колесникова, не лезь, — огрызнулся Андрей, не оборачиваясь. Он даже не понял, кто вошёл.

— Вон, — сказала Инна.

Одно слово. Тихое, но такое тяжёлое, что Андрей моргнул. В этом слове было больше угрозы, чем в любом крике.

— Что?

— Я сказала: вон, — Инна вошла в кабинет и встала между ними, заслоняя Лену собой. Заслоняя так, будто Андрей был не человеком, а прорывом газовой трубы. — Ты нарушаешь границы частной собственности. Ты орёшь на моего партнёра. Ты пугаешь сотрудников. У тебя есть ровно десять секунд, чтобы исчезнуть добровольно. Или я вызываю охрану. И поверь, у меня нет твоих сентиментальных слабостей. Я тебя насквозь вижу, Соколов. Ты здесь не потому, что хочешь быть отцом. Ты здесь потому, что тебе наступили на хвост, и ты не знаешь, как иначе вернуть контроль.

Андрей посмотрел на Лену поверх плеча Инны. Взгляд был тяжёлым, но в нём уже не было ярости — только растерянность и что-то похожее на… страх?

— Это наш разговор, — тихо сказал он.

— Это мой бизнес, — отрезала Лена из-за спины Инны. Голос звучал глухо, но твёрдо. — И ты в нём не работаешь. Здесь нет твоего