теперь красовались человечки: большой, чуть поменьше, ещё один средний и крошечная точка рядом. Все держались за руки. Внизу корявыми буквами было выведено: «МАМА, ПАПА, Я И ТОЧКА».

Лена и Андрей переглянулись. Улыбнулись. И пошли навстречу своим.

Инна подошла первой, обняла их обоих сразу, насколько позволял живот. Паша прижался к ногам, обхватив Лену за колени. Тамара Павловна и Галина Петровна смотрели на них с одинаковым мягким ожиданием — материнским, всепонимающим. Баба Женя в своём кресле перестала качаться и замерла, глядя на них с какой-то особенной, светлой гордостью. Игорь и Николай Иванович стояли чуть в стороне, улыбаясь с той особенной отцовской гордостью, которая не требует слов.

Денис между тем установил камеру на штатив, навёл объектив на всю компанию и включил таймер.

— Так, всем встать плотно! — скомандовал он, вбегая в кадр и пристраиваясь с краю. — Смотрим сюда! Три, два, один…

Вспышка осветила сумерки.

На снимке остались они все. За одним столом. Под одним небом. С разными историями, но с одним будущим. Лена с Андреем в центре, Паша с салфеткой в руках, две бабушки по бокам, Инна с Игорем, прижимающиеся друг к другу, Денис, успевший в последнюю секунду занять своё место.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, но на террасе зажглись гирлянды. Тёплый, живой свет залил лица, согрел в наступающих сумерках, разогнал темноту по углам.

Лена стояла в центре, прижавшись к Андрею. Она чувствовала его руку на своей талии — тяжёлую, надёжную. Чувствовала тепло Паши рядом — он всё ещё держал её за колено, уткнувшись носом в юбку. Чувствовала новую жизнь внутри себя — пока ещё крошечную, но уже такую реальную, что захватывало дух.

Война окончена давно.

Впереди была просто жизнь. Большая, шумная, настоящая. С её закатами и рассветами, с капризами Инны, с рисунками Паши, с бабой Женей в кресле-качалке, с вечными спорами о том, кто моет посуду, и с этим неповторимым ощущением, что ты дома.

И она только начиналась.

Конец.