сундук постояльца, вытащила оттуда что-то, что в какой-то момент навело бы полицию на его след? Но к тому времени Адам был бы уже мёртв. Тогда зачем? Марк понимал, что чего-то не знает. Чего-то, безусловно важного.

Оставив пока это, он спустился вниз и велел выпустить из тюрьмы мамашу Жаккар и Элара де Мори. К слову сказать, мальчишка так и не проявил слабость, защищая честь своей дамы, и хоть тем самым нарушил указ о тайной полиции короля, необходимости удерживать его в камере больше не было. Несколько дней за решёткой Марк счёл вполне достаточным для него наказанием.

После этого он спустился в мертвецкую, где на тёмных от времени, грубо оструганных досках, уложенных на высокие козлы, уже лежал раздетый труп Адама де Лорана. Над ним с явно озабоченным видом стоял Огастен в тёмных нарукавниках и кожаном переднике. Как ни странно, но труп был перевёрнут на живот и тюремный лекарь с удивлением рассматривал его спину и плечи, покрытые полосами шрамов. Часть из них были уже бледными, зажившими, а другие красными полосами выделялись на белой коже.

— Что это такое? — с недоумением воскликнул Огастен, увидев входившего Марка. — Мне сказали, что это адъютант коннетабля, но почему он так избит? Причём неоднократно!

— Не задавайте глупых вопросов, друг мой, — проворчал Марк. — Вы же прекрасно знаете, что это.

— Самобичевание? Но зачем? Я понимаю, если б он был фанатиком, членом какой-нибудь изуверской секты, но ближний рыцарь барона Аллара…

— Он, скорее всего и был членом такой секты. Вернее, тайного Ордена. Я уже давно подозревал это, потом получил некоторые доказательства, и вот теперь ещё одно.

— Странно. Но зачем? Зачем ему делать это?

— Возможно, это символ покорности или жертва. Но, скорее всего, это просто способ приучить себя к боли, чтоб потом не выдать тайну под пыткой. Лучше скажите, отчего он умер?

— Полагаю, от отравления. Да вы сами догадались! Расширенные зрачки, бледная кожа, мгновенный паралич, сковавший мышцы. Я ещё не вскрывал его, но, думаю, что он умер именно от этого, от паралича сердечной мышцы.

— Сколько яда можно ввести с помощью обычной иглы? — мрачно спросил Марк.

— Смотря какого. Вам же известно, что бывают столь ядовитые растения, что достаточно уколоться шипом.

— Это сказки для детей.

— Возможно, шипом и нельзя отравить насмерть, но если обильно смазать соком или экстрактом острие иглы, то нет ничего невозможного. Я попробую определить яд, в крайнем случае, посоветуюсь с Мелилотусом. Он-то должен знать.

— Посоветуйтесь. И спросите заодно, где можно раздобыть такой яд.

— Вы собираетесь расследовать это убийство?

— А не стоит? — Марк как-то неопределённо пожал плечами. — Мне самому не хочется браться за заведомо безнадёжное дело, но убийство есть убийство. Я буду ждать ваше заключение.

— Вы не хотите присутствовать при вскрытии? — с некоторым удивлением спросил лекарь, но Марк покачал головой.

— Я уже увидел всё, что хотел.

Марк никак не мог избавиться от глубокого разочарования и какого-то навязчивого чувства тревоги. Он без конца размышлял, было ли ошибкой не арестовать де Лорана сразу, как только он увидел ту маску в ящике рядом с чёрным кинжалом. Его логика тогда была ясной, а решение казалось правильным. Он хотел через этого рыцаря дотянуться до его хозяина, остававшегося в тени, но тот вовремя оборвал связывавшую их нить. Вместе с жизнью Адама де Лорана.

Где Марк допустил ошибку? Он был уверен, что адъютант коннетабля не мог заметить слежку, которую устроили за ним лисы. Тот мальчик, похожий на странствующего акробата, с ручным лисёнком на руках вовсе не выглядел опасным или подозрительным. К тому же он заверял, что они следили за ним в своём зверином обличии. Даже если б тот заметил сверкнувшие в темноте лисьи зрачки, он бы не догадался, что это слежка. Что тогда? Где-то в квартире всё же остались следы обыска? Потревоженный слой пыли, оборванный волосок, выпавшая из щели между створками шкафа зубочистка? Или он узнал, что вслед за ним Марк беседовал и с де Жардо? Но что с того? Это была беседа, а не допрос. К тому же тот не сказал ничего настораживающего.

И снова вспомнился человек в чёрном плаще, постучавший поздно вечером в окошко мамаши Жаккар. Он уже знал о том, что де Лоран умрёт. Зачем он вообще явился? Он хотел выдать его перед тем, как убить? Но это абсурд!

Марк поднялся к себе и окинул взглядом заваленный вещами кабинет. Этот беспорядок вдруг вызвал у него раздражение. Захотелось немедля приказать клеркам убрать всё это: и этот кожаный ларь, и пачки документов, и тот плоский ящик, извлечённый из треснувшей бочки. Но вместо этого Марк поставил его на свой стол и сел в кресло. Ему потребовалось какое-то время, чтоб собраться с духом и снова открыть крышку. Эта маска и этот кинжал вызывали в его душе мистический ужас, такой же, как присутствие призрака или леденящее дыхание тёмной магии. Но в отличие от призрака и магии, к этим вещам можно было прикоснуться.

И он открыл крышку. Маска глянула на него тёмными пустыми глазницами. На её гладких скулах блестели отсветы пламени от стоявших на столе свечей. Он осторожно прикоснулся к холодному металлу и погладил его пальцами. Потом взял маску в руки и заметил шёлковые ленты, вставленные в специальные гнёзда по бокам. Черты маски были совершенными и потому обезличенными. В них не было ни чувств, ни эмоций. Просто маска, которая может скрывать и нежную улыбку, и злобный оскал. И именно этим она была страшна. Теперь он держал её в руках, убеждая себя в том, что это всего лишь выгнутый кусок металла, хотя на самом деле это был символ чего-то страшного и опасного.

А кинжал… Он был сделан не слишком ловко, словно его формировали, отбивая от куска обсидиана тонкие пластинки. Сквозь него действительно можно было увидеть затуманенное пламя свечи, а лезвие было столь же острым, как и отточенная сталь. Наверно де Лоран был горд получить эти знаки принадлежности к Ордену Чёрного зеркала, он стал частью некой таинственной силы, скрывающейся во тьме и способной дотянуться до любого. Знал ли он, что однажды эта сила дотянется и до него? Не таким красивым и странным кинжалом, а обычной иглой, вставленной в сосновую деревяшку. И его последняя просьба так и не будет услышана, потому что она уже не