затянуть, а деньги только и пригодятся, чтобы карманы набить и ко дну пойти быстрее. Куда тебе нужно? Данит, Силан? По ту сторону больше и некуда.

— Ровно между ними, в пролив. — Склонившись над столом, Ши Мин заговорил немного тише: — К Лойцзы.

— Голова у тебя в порядке, господин? — ухмыльнулся моряк. Залпом допив остатки, он опустил кружку на стол и медленно стер остатки резко пахнущей жидкости с губ. — По тем рифам да подводным скалам так юлить придется, что как бы вовсе без корабля не остаться. Ветры переменчивые, течения тянут в разные стороны. Там только местные моряки и ходят. Плыви до Данита, а там по суше доберешься. Если сторгуемся…

— Я знаю путь. Покажу, где пройти. Его вам и отдам, — недобро усмехнулся Ши Мин. — Знаешь, что там сейчас? Война окончена. Нищета, запустение, посевы сожжены. В стране нет ничего, кроме оружия. Возьми на борт самой дешевой еды, и вернешь себе сумму вдесятеро большую — пока доплывем, голод там разгуляется в полную силу. Я помогу пройти рифы и сведу с теми, у кого можно будет дешево купить оружие. В Лойцзы делают многое, чего в других странах не достать.

Моряк прищурился. Хрупкий мужчина перед ним выглядел немолодым и потрепанным жизнью, одежда была с чужого плеча, и стоило ли верить такому? Однако смотрел он прямо и без эмоций, ни страха, ни заискивания, а временами во взгляде и вовсе проскакивало что-то холодное — будто нацеленные прямо в глотку клинки. Широко распахнутые иссиня-черные глаза с подвернутыми кверху углами, высокие скулы, узкие запястья — и вправду из Лойцзы, не врет; но слишком уж жирный кусок заставлял моряка подумать дважды и трижды.

— Я не торговец, — проворчал он для вида.

Ши Мин закатил глаза и усмехнулся.

— Конечно, награбленное пираты не продают, а сваливают в кучу и сидят на ней, пока все не истлеет. В Сибай вам хода нет, значит, добычу сбываете где придется и в полцены, если повезет. Я найду торговцев, которые дадут вам полную цену. Этого мало?

— А не страшно тебе свою землю предавать? Непохож ты на тех, кто по эту сторону… — Жадность заглушала разум, но моряк все еще не мог решиться.

— Я ей и без того слишком многое отдал. — Ши Мин отвел взгляд. — Пора бы взыскать долги. Да и какие убытки от одного корабля? Людям только на пользу — и еда появится, и свои товары продать можно. Если когда-нибудь вернусь туда и встретимся врагами — тут уж извиняться не стану, а пока… Кто тебе еще предложит такую неравную сделку?

— Одно условие, — медленно заговорил моряк, взвешивая каждое слово. — Мне нужно будет кое-что еще.

Ши Мин молча ждал продолжения.

— Где-то в вашей демонами драной империи остался наш капитан. — Голос моряка потяжелел. — Без нее мы застряли здесь. Она давно должна была вернуться. Мы ждали ее у входа в пролив, но в оговоренный срок она не появилась, и нам пришлось уйти. Она из тех, кого боги с самого начала создавали для боя и моря, — на ней ни царапины даже в самых страшных битвах, и своих она никогда в обиду не давала, и беспорядка при ней не было. Помоги найти ее или хотя бы письмо передать, и будем в расчете.

Глава 32

Холодная вязкая серость заполнила комнату до самого верха, сочась сквозь незанавешенное окно. Траурной каймой тени обвели беспомощно сомкнутые ресницы, стекли под острый подбородок, жирными кляксами затемнили виски.

Получеловек-полукот спал, и сон его был тревожен — под тонкой пленкой век глаза двигались непрерывно, а с губ то и дело срывалось невнятное бормотание. Вылинявший и измученный, юноша казался запутавшейся в паутине и лишившейся сил мухой.

Юкай сидел напротив. Солнце коротко выглянуло в прореху облаков и снова скрылось, спустилось до самого горизонта и потянуло за собой вереницу туч, тени налились грозовой синевой, а забывший о делах император все сидел у чужой постели, будто в этом был какой-то великий смысл. Глаза его были темны и непроницаемы.

Бурлящая бездна чужих чувств и слов не давала вздохнуть и вспомнить, кто он такой и зачем здесь; только в присутствии Мастера голоса стихали до неясного шепота, а руки переставали дрожать. Юкай приучил себя смотреть прямо и не отводить глаз, когда зрение снова оказывалось охвачено пожаром чужих видений, выучился не переспрашивать и не допускать даже тени растерянности на своем лице. Эта игра не могла продолжаться долго — скоро безумие перестанет выпускать его на поверхность, не позволит ни капле воздуха просочиться в легкие и погребет в самой глубине, и тревожные лисьи глаза больше не помогут.

Никто не поможет, когда цельное вдруг обернется сотнями острых осколков и разорвет изнутри.

Последние недели виделись смутными: еще немного — и лицо Юкая окаменеет, сдавленное паникой и нежеланием показать свои чувства. Окаменеет, посереет и покроется трещинами, а потом и вовсе осыплется на пол мелкой трухой, обнажая череп, и тогда наступит покой.

Стоило увидеть трогательно-пушистое ухо, незнакомое знакомое лицо — такое повзрослевшее, что оторопь берет, — и голоса внутри сорвались на истерический визг. «Чужой, чужой, чужой, — эхом металось под сводами черепа. — Чужой!»

Еще шаг, еще и еще. Чем ближе Юкай подходил к клетке, тем трусливее голоса жались по углам, теряя силу. Короткое прикосновение — и тишина.

В разом опустевшей, слишком просторной голове мысли казались крошечными и одинокими, лишенными гулкого эха. Словно в грязной и давно заброшенной комнате, скопившей в себе груды хлама, вдруг нараспашку раскрыли все окна и вымели все дочиста, и теперь только пыльная взвесь оседает по пустым углам.

Так странно и дико — услышать наконец самого себя.

Услышать, осознать и вспомнить, кто ты такой и зачем пошел на все, о чем теперь и вспомнить страшно; вспомнить, вздрогнуть и постараться забыть.

Темнота медленно наползала, размазывая очертания. Шаг за шагом она поглощала предметы, и Юкай вдруг подумал, что точно так же гаснет его разум — кусок за куском, воспоминание за воспоминанием; призраки крадут у него самого себя, только вот рассвета уже не дождаться.

Солнце встает над горизонтом каждое утро, потому что без него нет жизни; солнце внутри не поднимется просто так и не прогонит скопившийся сумрак.

Ты знал, на что шел. С самого начала эта история могла закончиться только так, но мог ли ты предположить, что даже месть станет тебе безразлична? Безразличен даже тот, за чью смерть ты мстил.

Короткими всполохами боль