я выжил и продолжил воевать. Удивительно, но столь же детально я помню и последнюю свою схватку… Уже после официального окончания войны нам пришлось вступить в бой с хорошо подготовленным узлом обороны эсесовцев в Курляндском котле. Последние понимали, что ничем хорошим для них плен не обернется — и дрались упорно, надеясь вырваться из западни и эвакуироваться в «нейтральную» Швецию… Тогда пришлось воевать с закопанными в землю «четверками», последней, модернизированной версией очень сильного немецкого танка. И бой был не из легких! Но правильно его построив, я сумел справиться с врагом — да и потери в батарее были совсем незначительными…

Куда хуже в памяти отложился период партизанщины — да и то, его действительно хочется позабыть куда сильнее прочих этапов войны.Вечно голодно, вечно холодно — и не отпускающее ни на секунду напряжение. Страх, что немцы вот-вот обнаружат лагерь «народных мстителей», уничтожив его… Что, собственно, в конце концов и случилось — и только мой расчет трофейной пушки-«колотушки» слабенького калибра 37 миллиметров сумел задержать прорыв врага.

В том бою мы выиграли время партизанам сорганизоваться и встретить немцев, одновременно с тем начав эвакуацию семей и раненых — и тогда же, с близким разрывом мины-«пятидесятки» меня настигло очередное ранение…

Но ведь были в нашей партизанщине и куда более страшные моменты. Когда после первых же успешных налетов на стационарные посты немцев, контролирующих железнодорожные переезды, и первых пущенных под откос поездов нацисты ответили расстрелом заложников… И расстреливали их всякий раз после успешных — или хотя бы относительно успешных акций партизан…

Еще в моей биографии значится и поединок с «Тигром» — хотя, по совести сказать, нам просто очень крупно повезло: удалось поймать «кошку» на близкой, практически пистолетной дистанции в триста метров и уделать Т-6 подкалиберными в борт. Хотя в тот день я не досчитался двух орудий из батареи, потеряв убитыми и ранеными семь человек…

Удивительно — но уже после войны меня стали догонять награды, представления на которые до того неизменно терялись в штабах. Хотя сам я грешил на отметку «окруженец» в личном деле… На момент окончания уже Японской кампании в Маньжчурии мою гимнастерку украшала лишь медаль «Партизану Отечественной войны» второй степени. А потом вдруг пришел орден «Отечественной войны» второй степени за «Тигра» (подбили мы его в 44-м, когда победа над «кошкой» была уже не столь ошеломляющим результатом), следом поспела «Красная звезда» за последнюю схватку с эсэсманами…

А потом совсем неожиданно — «Красное знамя» за Японскую! Причем за не столь и значительный, казалось бы, эпизод. Тогда бронетехника и пехота «самураев» ударила из засады по маршевой колонне РККА — причем случилось это уже после официальной капитуляции Хирохито… Но ведь легкие японские танки жгли не только мои пушки, но и бронебои стрелкового батальона! Однако свидетелем короткой схватки стал кто-то из больших командиров, сам едва ли не угодивший под разрывы осколочных снарядов. Нет, ну а что? По командирскому виллису «самураи» действительно могли бы отстреляться… И вот я получил одну из высших боевых наград СССР, серьезно повлиявшую на дальнейшую мою службу — в том числе и в Корее, в качестве военспеца.

К слову, при прорыве пограничных укрепрайонов Маньчжурии было куда жарче, а моя батарея «набила» куда больше. Но за эти бои, в целом рядовые по меркам Отечественной, меня награды обошли стороной — хотя парочку моих представлений на артиллеристов все же удовлетворили… Выходит, прав оказался капитан Боев, отрядив меня на Дальний Восток — тут ордена было действительно легче получить!

Хотя ведь не за награды же воюем… Это в госпиталях, когда немного оклемаешься и пойдешь на организованные для выздоравливающих танцы, очень приятно нацепить на грудь награды, надеясь произвести впечатление на девушек из медперсонала или местных женщин, также изредка заглядывающих на танцы.

Но пока шла Отечественная, наградами фронтовиков особо не жаловали, набор из одной-двух медалей (особенно, если «Отвага», ее ведь вручали за конкретные отличия на поле боя) и ордена считался вполне себе внушительным. Но опытных бойцов, как правило, узнавали по нашивкам за ранения… Зато практически все штабные писари щеголяли медалями «За боевые заслуги»! Отчего котировки последней в войсках довольно быстро упали… Но после войны заработанные своей и чужой кровью ордена стали «догонять» тех, кто их действительно заслужил.

Однако это уже было после войны. В которой, повторюсь, мы дрались не за награды — а за жизнь, свою и близких. За жизнь всего советского народа… Хотя по совести сказать, больше всего ведь досталось белорусам, русским — да чуть в меньшей степени, украинцам. У последних, в свою очередь, куда сильнее пострадали восточные и центральные районы — в то время как запад немцы поберегли, учитывая лояльность местных коллаборационистов…

Что же касается именно моих близких — по завершению Маньчжурской кампании я получил отпуск и съездил домой, надеясь хоть что-то узнать про семью. Увы, наш пригород в Воронеже буквально перестал существовать в ходе упорных боев. И немногие уцелевшие соседи так толком и не смогли мне рассказать, что случилось с родителями… Может, знали, да не решились открыть правду? Но и я не стал настаивать, пытаясь добиться истины — проще было оставить соседям адрес новой части в надежде на лучшее. В надежде что родители, покинув город с началом боев, сумели где-то закрепиться, выжили, что они вернуться — и, узнав мой адрес у соседей, когда-нибудь напишут.

Так действительно проще — когда остается хоть крошечная надежда…

Как с пропавшими без вести младшими братьями, переставшими писать летом 42-го — аккурат, когда немцы рванули к Сталинграду. Как правило, в этом случае «без вести пропавший» означает, что погибший в бою родственник хорошо, если похоронен в братской могиле, а документы его утеряны… В худшем же раскладе его останки никто толком и не хоронил.

Хотя ведь случаются же чудеса, когда вдруг оказываются живыми те бойцы, на кого пришла похоронка! Может, спутали с кем, а может был ранен — и оказался на оккупированной территории… Пока освободили, пока прошёл фильтрацию, а там уж и родные сменили почтовый адрес. И свидится удалось только после войны… Так что надежда остается — пусть даже и не было ни одного письма за все эти годы. Но ведь и соседи могли потерять адрес! Да и часть я сменил уже третью по счету — и на почте могли что попутать.

Так что надежда живет… Все эти годы, пока я служил в составе советских войск в Корее, а после и военспецом. Большую роль