— Наверно, мне всё же стоит извиниться, — наконец проговорил он, взявшись за кувшин, чтоб разлить вино в кубки. — Я обязан был сказать тебе правду, поскольку ты действуешь от имени короля, а я его подданный. Более того, я и ему не решился рассказать, как всё было. Я могу оправдаться лишь тем, что заботился не о себе, я защищал честь прекраснейшей из женщин, доверившей мне своё сердце. И я готов был заплатить жизнью за свой проступок…

— Да кому нужна твоя жизнь! — фыркнул Марк. — Вернее, она-то как раз и дорога, как мне, так и королю. Потому оставим всё это! Если хочешь извиниться, то поезжай светлым утром в Шато-Блуа и пади к его ногам. Это его позабавит. А пока давай вернёмся к нашему делу. Расскажи, наконец, как этот жалкий стряпчий сумел взять за горло оплот королевской власти?

— Это не смешно, Марк, по крайней мере, для меня, — проворчал Аллар. — Ты не представляешь, как это было унизительно! Сколько раз мне хотелось пустить ему кровь или придушить собственными руками! Но я не мог рисковать… её честью.

— Рассказывай! — кивнул Марк и взял с блюда лоснящуюся жиром индюшачью ножку.

— Мне нужен был дом для встреч, — пожал плечами Танкред. — Я не мог никому довериться, даже самым надёжным слугам, самым близким друзьям, потому сам навёл справки. Мне порекомендовали этого Карона, как человека, умеющего держать язык за зубами. Я обратился к нему и сказал, что мне нужно. Он предложил мне три дома на выбор, и я выбрал тот, на улице Голубки. Он подходил идеально, маленький, уютный, в глубине романтичного сада и с двумя выходами, причём к заднему также может подъехать карета. Я арендовал его, а дамы: Арлетт и Мелани, всё там устроили по вкусу Элеоноры. Мы встречались там тёмными ночами, вдали от всех, тайком, и были очень счастливы, пока однажды… — Аллар вздохнул и поставил на стол кубок. — Она потеряла гребень. Тот самый, парный, помнишь? С павлинами. Она торопилась во дворец, я заверил её, что найду его и верну ей, а потом проводил до кареты. Мы задержались на какое-то время, прощаясь, а когда я вернулся в дом и всё обыскал, ничего не нашёл. Я перевернул всю постель, смотрел на креслах и диванах. Решил посмотреть и в гостиной, хоть мы туда и не выходили, и вдруг увидел, что дверь приоткрыта. А на следующий день ко мне явился этот негодяй и, расшаркиваясь, сообщил, что готов продать мне этот гребень за десять тысяч марок серебром. Куда мне было деваться? Я заплатил, вернул гребень Элеоноре и сказал, что встречаться в том доме небезопасно. С тех пор мы виделись в доме Агнессы де Мюррей, и я думал, что всё закончилось, но этот подлец вернулся снова и сказал, что у него есть шпилька, украшенная короной. Ни у кого больше нет таких шпилек. Дюжину их заказал когда-то Арман специально для Элеоноры. Он потребовал снова десять тысяч, но уже золотом, и я снова заплатил. А спустя неделю он прислал мне копию письма, которое она писала мне. Да, она была так неосторожна, что посылала мне письма, полные любви, а я имел глупость хранить их! Я проверил свою заветную шкатулку и увидел, что этого письма, действительно, нет, как и ещё одного. Я пошёл к нему, кричал, угрожал, но этот негодяй вёл себя нагло. Конечно! У него же было в руках любовное письмо, написанное вдовствующей королевой! Он требовал за него пятьдесят тысяч золотом. У меня не было таких денег. Я отдал половину серебром, продал часть фамильных драгоценностей, остальные просто отдал ему в уплату, занял у Делвин-Элидира и Ренара-Амоди. И только расплатился, конечно, получил копию второго похищенного письма. Всё повторилось, и он снова потребовал деньги, которых у меня не было. Я сказал, что мне нужно время, обратился к ростовщикам из Магдебурга, объявил о продаже фамильного замка. Я готов был заплатить, но этот негодяй внезапно умер. Я боялся, что у него найдут то письмо, но его не нашли. Его мог забрать убийца? — он тревожно взглянул на Марка.

— Какая разница? — пожал плечами тот. — Скоро оно немного будет стоить. Что плохого, если дама пишет нежности своему будущему супругу?

— Верно, — улыбнулся Аллар. — Но я так долго боялся этого, что до сих пор не до конца пришёл в себя.

— Теперь постарайся вспомнить, что произошло вечером в день святого Иеронима? Кто знал, что ты уходишь на всю ночь?

— Я догадывался, что ты спросишь об этом, потому сегодня, вернувшись домой, просмотрел документы, которые подписал в тот день. Это помогло мне припомнить, что я тогда делал. Это был первый тёмный день. Я раньше вернулся со службы и ещё какое-то время работал с документами в кабинете. Со мной был мой секретарь Мишель Бельмон. Своего оруженосца Этьена Дофюра я ещё днём отпустил навестить семью. Мой адъютант Адам де Лоран и вестовой, в тот день это был Патрис Лабель, сидели в небольшой комнате рядом с кабинетом, где обычно работает секретарь. Я закончил с бумагами, дал распоряжения Бельмону и пошёл переодеваться. Мой лакей Тибо Барре, ты его давно знаешь, подал мне одежду, и я сказал, что ухожу на всю ночь. Я отпустил по домам адъютанта и вестового, спустился вниз. Проводить меня вышли управляющий Фошо и капитан Арно. У ворот стоял в карауле рыцарь, кажется, Жеан Робер. Ему я ничего не сказал, но, я думаю, он и так это понял. На свидания с Элеонорой я всегда надевал чёрный плащ с капюшоном и никогда не брал при этом охрану. Кто угодно из них мог рассказать остальным, что меня не будет этой ночью дома.

— Ты не заметил, следил ли кто-нибудь за тобой?

— Нет, я проверял это каждый раз, порой мне казалось, что это стало для меня какой-то навязчивой идеей, но продолжал петлять по улицам и оборачиваться, прежде чем идти к дому Агнессы де Мюррей. Хвоста точно не было.

— И любой человек в доме мог знать, что тебя не будет до утра…

— Верно, но… Понимаешь, Марк, я сам думал об этом! Всё говорит о том, что в доме у преступника был сообщник! Я всё это время перебирал в памяти своих слуг и рыцарей, но я совершенно