— Я дойду сама, — перебивает она меня. — Или ты переживаешь за меня, Артур?

Она произносит мое имя с хрупкостью человека, смакующего его впервые.

— Чего ты так смотришь? — улыбается она, и снова её лицо переполняет печаль, удушающая даже при простом взгляде. — Это была шутка. Улыбнуться хоть изредка тебе бы не повредило.

— Ты другая. — Я даю волю своим мыслям и впиваюсь взглядом в её глаза. — Что-то есть, но я не понимаю…

Она делает пару шагов вперед:

— Я получила сильный удар по голове. Я вернусь в норму, как только перестанет пульсировать в висках. Не переживай, я не сошла с ума и, главное, убираюсь отсюда до того, как ты случайно спустишь меня с холма.

Она спускается неторопливыми шагами, идя по собственным следам, но мое сердце бьется о грудную клетку так, словно хочет вырваться и побежать за ней. Да что со мной происходит?!

Она оборачивается — так, будто услышала мои мысли — и приоткрывает губы:

— И вообще, я соврала тебе раньше. Я видела кое-какие воспоминания… — повышает она голос.

— И что с того?

— И с того, что она знала, что ты всегда выбирал бы её.

Она поворачивается, спускается с холма и скрывается из виду.

Я прикладываю ладонь к груди. Каменный валун, удушавший каждый мой вдох, рассыпается в пыль, оставляя одинокую слезу на моей щеке.

За три часа до этого

Ясмин

Врач наводит фонарик сначала на мой правый глаз, затем на левый.

— В ближайшие часы у тебя может болеть голова. Я оставлю тебе лекарства на случай, если боль станет слишком сильной, и вернусь вечером, чтобы сделать перевязку на лбу. Ты будешь чувствовать слабость, а в ближайшие дни возможны сильные головокружения.

Я киваю.

Он убирает фонарик в карман, берет чемоданчик и улыбается:

— Что ж, оставляю тебя отдыхать.

Он направляется к двери, но я останавливаю его:

— Вы не могли бы… — я прокашливаюсь — …не могли бы вы успокоить остальных? Я очень устала и хочу только спать.

— Разумеется. Я сообщу губернаторам о твоем самочувствии и скажу им, что ты спишь. Не волнуйся и отдыхай. — Он выходит из комнаты, закрывает за собой дверь, и слезы брызжут из моих глаз бесконечным потоком.

«Быстрее, мне нужно бежать быстрее. Дороги на западе кишат стражниками, я не могу вернуться назад, но с наемниками за спиной меня вот-вот схватят».

«Сюда, паршивки!»

«Вы только посмотрите на нее — она даже сбежать не может, спотыкается на каждом шагу!»

«Интересно, сколько нам отвалит Король, если мы принесем ему голову Лавинии Лайен?»

«Ну, я уверен, что он наградит нас так, что нам больше никогда не придется работать, и мы сможем жить в роскоши — совсем как знать из первых секторов!»

«Блядь, я не могу думать!»

Глумливые выкрики людей, наступающих мне на пятки, смешиваются со стуком сердца, оглушающе бьющим в ушах. Я добегаю до развилки, замираю и жадно ловлю воздух. Пот струится со лба, застилая глаза; я прищуриваюсь.

«Птичка остановилась, наконец-то! Тебе больше некуда бежать, дорогая».

Я вздрагиваю, снова пускаюсь в бег, заворачивая вправо. Мышцы ног горят от судорог, но я не останавливаюсь. Их шаги эхом раздаются за спиной — всё ближе и ближе, и цепь сжимает мне горло. Страх овладевает мной, но я замечаю солнечный свет за стеной деревьев и несусь в ту сторону, не оглядываясь. Я несусь с разорванной одеждой, и колючки терновника царапают мою кожу. Я бегу с подступившим к горлу сердцем, но внезапно передо мной вспыхивают блики морских волн, и паника разверзает бездну у меня в желудке.

«Сюда!» — орет один из них. — «Она в ловушке, живо!»

Слезы чертят дорожки по моему лицу, пока я делаю разбег и бросаюсь в воду, которая укрывает меня в своих объятиях.

Воспоминания заполняют тишину, и я тону в самых запутанных узлах собственного разума.

— Артур… — выдыхаю я сквозь рыдания. — Артур… — Я прикладываю дрожащую ладонь к губам. — Ты так сильно страдал…

Глава 29

Ненавижу прощаться.

Предпочитаю уходить так, чтобы не видеть

глаз тех, кого бросаю.

— Дневник Эдоардо

Королевство Америка

Вирджиния

Притворяйся, Вирджиния.

Рыдания матери Габриэля эхом разносятся по коридору, и с каждым её всхлипом мое сердце сжимается всё сильнее. Я делаю вдох, застегиваю сумку и беру её в руки.

Тереза выходит из ванной с небольшим футляром в руке:

— Это его, — шепчет она.

— Положи сюда. — Я открываю боковой карман сумки, и она убирает его внутрь.

— Ну вот, мы забрали все его вещи. — Она сжимает губы, пытаясь улыбнуться, но слезы застилают её глаза, угрожая хлынуть в любой момент.

Я открываю рот:

— Я сама ей отнесу.

— Ты уверена? Слушай, я могу, и сама…

— Я уверена, не переживай. К тому же я перед ним в долгу, — шепчу я.

Она кивает. Я сжимаю сумку в пальцах и выхожу из комнаты. Стражники выстроились справа от двери, а дворцовые служанки — слева. Их взгляды опустошены тяжестью утраты — слишком огромной, чтобы её восполнить, и слишком тяжелой, чтобы осознать.

— Смирно! — чеканит старший стражник, и все как один прикладывают ладонь к козырьку.

Я шествую между ними с улочкой в желудке, которая скручивается в тугой узел. Передо мной мать Габриэля сжимает руку своего второго сына. У него те же черты лица, что и у Габриэля, но пухлые щеки и мягкие линии говорят о том, что он совсем еще мальчишка — лет пятнадцати или шестнадцати. Их глаза смотрят на меня с немой мольбой, будто я могу сказать им, что всё это — глупая шутка, и слезы матери ранят меня прямо в сердце.

Я прокашливаюсь, отчаянно надеясь, что мой голос не задрожит:

— Госпожа Клэр, — выдыхаю я. — Это все его вещи… — Я протягиваю ей сумку.

Она поджимает губы и берет её:

— Я советовала ему поступить на службу во дворец, потому что это было самое безопасное место — подальше от голода внешних секторов и нищеты… Но я сама отправила его на смерть.

— Мама, ну же, пошли, — шепчет её сын, и ком сжимает мне горло: даже его голос звучит точь-в-точь как у Габриэля. Мальчик поворачивается ко мне: — Если это всё, мы бы хотели уйти.

— Минутку. — Голос Верховного жреца бьет по моим барабанным перепонкам.

Я поднимаю взгляд: он приближается в своей белой мантии, шлейф которой волочится по полу.

— Я — Верховный жрец. Нам очень жаль, что вы потеряли сына, Себастьян.

Брат Габриэля хмурится:

— Габриэль, сударь.

— Габриэль, разумеется. — Он улыбается, и ярость