силу того одного, что произошло оно во времени, представляет собой разрыв в профанной длительности, промежуток, в который вторгается Великое время. И в этом своем качестве любое событие — просто потому, что оно случилось, имело место во времени — есть иерофания, некое «откровение». Тождество события и иерофании, времени исторического и времени мифа парадоксально лишь на первый взгляд; чтобы его понять, достаточно поставить себя в конкретные условия того сознания, в котором существовали эти понятия. Ибо первобытные люди усматривают в человеческих действиях (земледельческие работы, общественные обычаи, сексуальная жизнь, культура и т. д.) смысл и значимость лишь постольку, поскольку они воспроизводят исконные деяния божеств, культурных героев или предков. Все, что никак не соотносится с подобными актами; все, что лишено сверхчеловеческого образца, не имеет по этой причине ни особого названия, ни какой-либо важности. Но все эти архетипические деяния были совершены тогда, in illo tempore, в мифическое время, которое невозможно ввести в рамки обычной хронологии. Совершившись, подобные акты прервали течение профанной длительности и ввели в образовавшийся разрыв время мифа. Но тем самым они также породили «начало», «событие», которые так или иначе заняли свое место в общем потоке серой и однообразной профанной длительности (где периодически появляются и исчезают малозначительные действия) и в итоге образовали «историю», ряд «обладающих смыслом событий», вполне отличный от монотонного, механического чередования лишенных значения обстоятельств. А значит, как бы это ни казалось парадоксальным, однако то, что мы могли бы назвать «историей» первобытных обществ, сводится исключительно лишь к совершившимся в мифическое время событиям, которые повторяются вплоть до наших дней. А все то, что является подлинно «историческим» в глазах современного человека, для людей первобытного сознания не имеет какого-либо мифического прецедента, а потому совершенно лишено значения.

151. Нерегулярное повторение. — Эти замечания в равной степени помогают истолковать как сущность мифа вообще (п. 156), так и смысл мифического, иерофанического, магико-религиозного времени, составляющего основной предмет настоящей главы. Теперь мы способны понять, почему сакральное, религиозное время не всегда воспроизводится со строгой периодичностью; некоторые празднества (входящие, разумеется, в план иерофанического времени) повторяются периодически, но существуют и другие действия, по видимости (и только по видимости) профанные, которые также были впервые открыты и «освящены» in illo tempore, однако происходить могут когда угодно. В любое время можно отправиться на охоту, рыбную ловлю и т. п., а значит, в любое время можно подражать мифическому герою, воплощать его собой, иными словами — вырываясь из рамок профанной длительности, восстанавливать мифическое время и повторять миф-историю. Возвращаясь к только что сказанному, еще раз подчеркнем: любой промежуток времени способен превратиться в сакральный; в любой момент длительность может быть преобразована в вечность. Естественно, идея периодичности сакрального времени играет, как мы вскоре увидим, чрезвычайно существенную роль в религиозных представлениях всего человечества, однако тот же самый механизм подражания образцу и воспроизведения архетипического акта способен отменять профанную длительность и превращать ее в сакральное время помимо регулярно совершаемых ритуалов, и факт этот чрезвычайно показателен. Во-первых, он свидетельствует о том, что тенденция к иерофанизации времени представляет собой принципиальный, существенный феномен независимо от упорядоченных религиозных систем, интегрированных в общую структуру социальной жизни; от специальных механизмов, призванных упразднять профанное время (например, старый год) и восстанавливать время сакральное (новый год). Во-вторых, он напоминает нам об упрощенных вариантах, или «облегченных дублетах», о которых шла речь в связи с проблемой восстановления сакрального пространства (п. 146). В самом деле, «центр мира», находящийся по определению в некоем «недоступном месте», может, тем не менее, быть сооружен где угодно, и людям при этом не придется сталкиваться с трудностями и испытаниями, о которых повествуют мифы и легенды о героях, — точно также и в сферу сакрального времени, возрождаемого обычно с помощью календарных коллективных празднеств, может попасть кто угодно и когда угодно благодаря простому повторению мифического действия-архетипа. Особо отметим эту тенденцию — выходить за рамки коллектива при восстановлении сакрального времени; важность ее не замедлит для нас проясниться

152. Регенерация времени. — Празднества совершаются в сакральном времени, т. е. как подчеркивает М. Маусс, в вечности. Есть, однако, и такие периодические праздники, — без сомнения, самые важные из всех, — которые открывают нам нечто большее: желание отменить, упразднить уже протекшее профанное время и начать «время новое». Иными словами, периодические праздники, завершающие один временной цикл и открывающие другой, имеют своей целью полное возрождение и обновление времени. В другой работе («Archetypes et repetition») мы довольно обстоятельно исследовали ритуальные сценарии, знаменующие конец старого и начало нового года, а потому здесь можем ограничиться общим взглядом на эту важную проблему.

Морфология периодических ритуальных сценариев чрезвычайно богата и разнообразна. Основываясь на исследованиях Фрейзера, Венсинка, Дюмезиля и других авторов, мы можем представить их сущность в следующей схеме. Конец старого и начало нового года являются поводом для целого ряда ритуалов, в числе которых: 1) очищения, исповедание грехов, удаление демонов, изгнание зол и болезней; 2) погашение и новое возжигание огня; 3) костюмированные процессии, шествия ряженых (изображающих души покойников), торжественная встреча умерших, которым приносят дары (устраивают трапезу и т. п.); в конце праздника их выводят за пределы данной местности к морю, ручью и т. д.; 4) сражение между двумя отрядами; 5) карнавальная интермедия, сатурналии, полное переворачивание обычного порядка, оргия.

Разумеется, ритуальные сценарии конца старого и начала нового года нигде не включают в себя все эти обряды, на полноту списка которых мы к тому же не претендуем, поскольку не упомянули об инициациях и о практикующихся в некоторых местах браках с похищением невесты. Как бы то ни было, все эти обряды входят в одну ритуальную структуру. Каждый из них — собственными средствами и на своем уровне — стремится к упразднению времени, протекшего в завершающемся цикле. Таким образом, очищение, сжигание чучел «старого года», изгнание бесов, демонов, колдунов, в общем всего того, что символизирует протекший год, имеет своей целью уничтожить, отменить, вычеркнуть прошлое во всей его целокупности. Погашение огней означает возврат к «мраку», к «космической ночи», в которой все «формы» теряют индивидуальные очертания и смешиваются. В плане космологии мрак тождествен хаосу, а новое зажигание огней символизирует творение, возрождение форм и границ. Маски, которые изображают предков, души умерших, посещающие, согласно ритуальной церемонии, живых (Япония, Германия и др.), также указывают на то, что прежние границы упразднены и на смену им пришло смешение всех уровней и видов бытия. В этом парадоксальном промежутке между двумя «временами» (=двумя состояниями Космоса) становится возможным общение между живыми и