Мишенька уловил в этом некий аванс.

– Боюсь, что это невозможно. Любой реставратор рискует в вас влюбиться.

– Вот еще! Моя мать такая некрасивая, а я еще хуже. Правда, многие говорят, что во мне – извините за нескромность – есть некая французская пикантность. То, что в Париже называют шарм. А где вы познакомились с моим отцом?

– На Новодевичьем кладбище. У могилы Шостаковича. Ваш отец тогда писал о нем роман, в последствии то ли потерянный, то ли украденный, а скорее всего, просто не удавшийся.

– А моя мать любит бывать в доме Бердяева на окраине Парижа. Ее там знают, потому что она регулярно вносит суммы на содержание дома. Моя мать философ на почве экзистенциализма. Она вечно страдает.

– Она живет в Париже? Как ее имя?

– Моника Гарнье.

– Почти как моего прадеда. Он был наполовину немец, наполовину француз, а может быть, на три четверти немец и на четверть француз. За точное соотношение не поручусь, но фамилия французская, хотя сам он – потомок гугенотских иммигрантов, приехавших из Гамбурга.

– И не надо ручаться за точность, ведь вы реставратор, а не аптекарь. Сам вы по виду русский. Даже слишком русский. Можно было бы чуть-чуть убавить.

– Это как же?

– Приделать вам нос с горбинкой и отдать под начало какой-нибудь отчаянной сорви-головы.

– Мужского рода?

– Нет, лучше женского. Мне кажется, я на эту роль подошла бы. Правда, отец был бы наверняка против.

– Почему?

– Потому что отцы не любят, когда дочери влюбляются в их друзей, – с особым значением произнесла Николь и тотчас спохватилась из-за того, что невольно заморочила голову малознакомому человеку и дала ему повод считать, будто она в него влюблена.

Они встречались. Вернее, при встрече – не разлучались. Каждая встреча заканчивалась не разлукой, а ожиданием новой встречи, и в этом ожидании присутствовало все – и нетерпение, и жажда, и томление, но только не было ни малейшей неясности, зыбкости и неопределенности, поскольку оба, не сговариваясь, совершенно точно могли сказать, где и когда они встретятся.

Встречались они в разных уголках – закутках и закоулках – столь любимой им старой Москвы: между Пречистенкой и Остоженкой, возле старого цирка и особенно часто на Пресне. Там по ветреным дням казалось, будто все пропахло зоопарком, клетками, вольерами, застоявшейся, цветущей, затхлой, тинистой водой. И Михаил Михайлович мог развивать свою излюбленную мысль о том, что не люди содержат зверей для собственного развлечения, а звери по своей возвышенной и благородной натуре снисходят до того, чтобы содержать рядом с собой жалких и ничтожных (в массе) людей.

И дикие звери, и особенно собаки, коих он обожал, знал решительно все, даже самые редкие породы, но дома держал беспородную дворняжку, тявкалку и попрошайку, уверяя, что та его зорко высмотрела, испытала на верность и приручила.

Николь лишь завороженно поддакивала и всему верила, и каждая их встреча была такой, словно познакомились они только вчера и при этом знали друг дружку всю жизнь. Она могла перечислить даже те его привычки, о коих он еще не успел ей поведать, а Михаил Михайлович мог описать обстановку в ее комнате, хотя никогда там не был.

В то же время каждый день приносил неожиданные открытия, особенно по части ускользающих и не поддающихся определению оттенков, – к примеру, какой у кого оттенок глаз (у него карие с табачным отливом, а у нее – дымчато-серые с синевой). Он спрашивал, почему она выбирает такой цвет для ногтей – алый, как кровь, и, не дав ей произнести ни слова, сам же себе отвечал: потому что в крови – душа, как полагали древние евреи, запрещавшие есть мясо с кровью.

Это звучало не слишком вразумительно, но Николь и не ждала, чтобы ее вразумляли, а лишь – любили и без конца целовали (никто не умел так по-старомодному изысканно целовать, как он). Она же запрокидывала бы голову, в знак шутливой борьбы била его по рукам, не позволяя им сцепиться пальцами у нее за спиной, и млела, заходилась, обмирала от жгучего, мавританского (почему-то именно мавританского) наслаждения.

Николь водила праздных зевак (хотя попадалась и приличная публика) по Пушкинскому музею, и Михаил Михайлович иногда стоял позади, прячась за головами, слушал, согласно кивал, чтобы внушить окружающим сознание того, какой замечательный, искушенный и опытный им достался экскурсовод. А вот в чем именно искушенный – было известно лишь ему одному и наружу не выставлялось, хранилось, разумеется, в тайне.

Это не мешало ему после экскурсий отчитывать Николь за то, что у нее все сплошь импрессионисты, Сезанн, Матисс, Пикассо и что она отпетая западница (средние буквы он промямливал, и получалась – задница), ничего не смыслит в русском искусстве. Сам Михаил Михайлович тогда реставрировал иконы в Третьяковке. Он убеждал Николь, что вот там настоящее искусство, непостижимая глубина, каждая икона – окно в вечность, не то что завтрак на траве или девочка на шаре, «недаром твой Матисс призывал русских вернуться к духу древней иконы». Она пыталась возражать, горячилась, восторгалась и Матиссом, и Пикассо, забывая о том, что нет ничего менее убедительного, чем ее наивные восторги:

– «Девочка на шаре» – это подлинный шедевр!

Он пользовался этим, спокойно и насмешливо отводил все ее возражения:

– «Девочка на шаре» и вообще Пикассо – это откровенный дуреж буржуазной публики, изобретенный госпожой Гертрудой.

– Какой еще Гертрудой?! – ощетинивалась Николь, мстительно радуясь, что ей наконец подвернулся такой роскошный повод для ревности, а кого ревновать – Пикассо или Михаила Герье, было решительно все равно.

– Гертруды Стайн, так сказать, патронессы, слепого поводыря, интеллектуального деспота и тирана.

– Вот еще! Какая-то Гертруда! Ее никто не знает, а Пикассо восхищается весь мир.

– Так всегда и бывает. Гении на виду, как марионетки, а ниточки дергают укрывшиеся за ширмой злодеи.

Тут она выпускала коготки и бросалась на него, как кошка на мыша.

– Ага! Вот ты и проговорился! Пикассо все-таки гений!

– Ну гений, гений, раз тебе так хочется. И все равно он не икона, а если и икона, то – ложная.

У Николь были свои две комнатки в намеченной к расселению, но еще не расселенной коммуналке на Онежской улице, неподалеку от пересечения с Флотской, где последние годы жил ее отец. Михаил Михайлович там у него и бывал в молодые годы; там они и выпивали, а затем вместе сдавали полные авоськи бутылок (одному было не унести), чтобы набралось на последнюю, предназначенную для опохмела, к которому оба относились очень серьезно и старались не перебрать, поскольку, по словам римского