Эбенезер уже чуть менее кротко. – Будет в высшей степени отрадно повстречать настоящего джентльмена, ибо пока я не видывал мэрилендца, который не оказался бы мерзавцем или простофилей. Хотя лорд Балтимор, когда выдавал мне предписание, весьма хвалебно отзывался о манерах и воспитании в его Провинции и поручил о них написать.

К немалому изумлению Эбенезера свинарка вместо ответа залилась слезами.

– Что такое, с чего вдруг? Ведь сказано, что я ничем не хотел вас обидеть?

Шествие остановилось, и сзади прыснул Бертран:

– Сэр, у леди нежные чувства. С вашей стороны неучтиво отказываться от её услуг.

– Хватит! – скомандовал Эбенезер, а Сьюзен Уоррен сказал: – Я не ищу распутства, мэм, простите, если дал повод считать иначе.

– Вы ни при чём, сэр, – ответила женщина и снова двинулась по тропе. – Дело в том, что мой хозяин такой негодяй и так дурно со мной обходится, что хочется плакать даже при мысли о нём.

– Что же он делает? Бьёт, что ли?

Она мотнула головой и шмыгнула носом.

– Если бы он только сёк меня снова и снова, я бы не жаловалась. Розга – всего лишь одно из моих несчастий, и не самое крупное.

– Он делает нечто худшее? – воскликнул Эбенезер.

– Уж точно за уши не оторвать, – подал голос лакей и заработал суровый взгляд от хозяина.

Сьюзен Уоррен пошла на второй круг стенаний и слез, после чего, послав Небесам вздох и пнув свинью, которая замерла перед ней, чтобы помочиться на тропу, выложила Лауреату всю историю своих бедствий в следующем виде:

– Я урождённая Сьюзен Смит, – сообщила она, – и мать моя умерла в родах. У отца имелась лавчонка в Лондоне, близ Паддл-дока, где он делал бочки для кораблей. Однажды, когда мне было восемнадцать, и я была очень собой недурна, я пошла по Блэкфрайарс к Ладгейту, и мне поклонился ладный парень, который назвал меня «мисс Уильямс» и попросил разрешения пойти со мной. «Пойти нельзя, – ответила я ему, – и зовут меня не мисс Уильямс». «Как же так?! – вскричал он. – Разве вы не мисс Элизабет Уильямс с Грейсчёрч-стрит?» «Нет», – ответила я. «Тогда прошу прощения, – сказал он, – вы настоящие близнецы».

Мне было ясно, что парень говорит правду, поскольку тот выглядел культурным джентльменом и покраснел из-за ошибки. Он сказал, у них с этой мисс Уильямс любовь, но она заявила, будто хоть и любит его, но замуж не выйдет, а также сообщила о каком-то великом грехе, из-за которого душа её проклята. Однако этот Хамфри Уоррен (так его звали) сказал, что возьмёт её в жены со всеми людскими грехами на совести.

После этого я часто видела беднягу Хамфри у Ладгейта, так как пыл мисс Уильямс день ото дня угасал; он рассказал мне обо всех своих подходах к ней и заявил, что мы на удивление похожи – мол, будто бы он беседует с нею, а не со мной. Со своей стороны, я ничуть не завидовала этой мисс Уильямс и считала её большой дурой, коль скоро она пренебрегла таким славным джентльменом. Милый Хамфри не был богат, но занимал приличную должность в фирме капитана Митчелла, сводного старшего брата мисс Уильямс, и обладал всеми прочими достоинствами, способными согреть женское сердце.

И вот однажды Хамфри пришёл в отцовскую лавку близ Паддл-Док, помирая от горя, и сообщил, что мисс Уильямс покончила с собой, приняв яд! Я пожалела его, пусть мне и не было дела до самой мисс Уильямс, и возликовала, когда Хамфри стал приходить ко мне ежедневно. Спустя какое-то время он сказал: «Дорогая Сьюзен, ваше сходство с Элизабет – моё проклятие и моё спасение! Я рыдаю при виде вас, ибо думаю о ней, мёртвой, но не могу поверить, что её нет, когда каждый день вижу перед собой её живой образ». А я ответила: «Сэр, хотелось бы мне, чтобы за этим сходством вы разглядели что-нибудь ещё».

Мои слова заставили его призадуматься, и вскоре он пожаловал к отцу, потом мы поженились. Но как ни старалась я завоевать любовь моего Хамфри, мне было видно, что любит он только образ мисс Уильямс. Однажды ночью, когда он крепко спал, я поцеловала его, а он произнёс во сне: «Храни тебя Бог, милая Элизабет!» Дура такая, я тотчас его разбудила и велела выбирать из нас двоих: «Элизабет мертва, а я жива. Люби меня, а не моё сходство, иначе ни минуты не останусь в этой постели!»

Ах, Господи! Будь я лет на десяток старше или хоть каплю умнее, то придержала бы язык! Какая разница, как он меня называл, если любил? Да разве он не говорил мне и «Солнышко», и «Ласточка», и ещё тысячу слов, и «Сьюзен» тоже? Я прокляла свою речь сразу, едва произнесла её, но вред был нанесён. «Дорогая Сьюзен! – вскричал Хамфри. – Зачем ты это сделала?! Господи, хоть бы ты не просила меня выбирать!»

И после этого, сколько я ни плакала, как ни молила, он не позволил мне отказаться от моих слов – теперь он, дескать, обязан выбрать. И он выбрал, пусть и ни слова о том не сказал; на следующее утро ему было так плохо, что он не встал, и не прошло четырёх дней, как умер. Так я овдовела в девятнадцать лет…

У моего отца имелись собственные невзгоды: торговля шла скверно, а сбережения ушли на убогие похороны Хамфри. Он влез в долги, чтобы оплатить еду и материалы, и вот в тот самый час, когда партия ушла, а кредиторы уже ломились в дверь, явился человек, пожелавший заказать бочки для судна, которое, по его словам, в конце месяца отправлялось в Мэриленд. Отец так обрадовался работе, что приказал подать этому человеку чаю. Но при виде меня пришелец побледнел и разрыдался, хотя был дюжим бородатым моряком!

«Что с вами?» – спросила я, сама все эти недели готовая умереть от горя. Капитан извинился и заявил, что это моё сходство с его покойной дорогой сестрой вызвало у него слёзы. Короче говоря, мы узнали, что то был капитан Уильям Митчелл с Грейсчёрч-стрит – сводный брат Элизабет и последний работодатель моего Хамфри. Знай я, какая змея скрывается за этим добрым лицом, выставила бы его и крепко заперла дверь! Но вместо этого мы погоревали сообща: я из-за моего Хамфри, капитан Митчелл – из-за сестры, а отец – из-за невзгод жизни сей, в которой мы теряем любимых и даже не можем их толком оплакать, ибо вынуждены тяжко трудиться, чтобы кормить живых.

Здесь Сьюзен пришлось ненадолго прервать повествование, чтобы дать волю