не утруждали себя ничем трудоёмким и только стояли, привалившись к сваям, курили трубки, передавали по кругу глиняный кувшин (после каждого глотка из которого утирали волосатыми предплечьями рты) и наблюдали за тем, как негры переправляют тяжкий груз на пришвартованные лихтеры. При виде этих людей Эбенезер возликовал, но было зрелище ещё волшебнее – настолько, что на глаза навернулись слёзы: посреди широкой реки, которая в том месте достигала, должно быть, почти двух миль, стояло на якоре величавое, с мощной кормой, трёхмачтовое судно, куда переносили груз с лихтеров. С грот-марса свисало полотнище красного, белого и синего цветов, а стяг такой расцветки мог быть только королевским.

– Это никакие не бандиты, а честные английские плантаторы! – рассмеялся Эбенезер. – Нас вынесло на один из островов Вест-Индии!

И хотя все призывали его к молчанию, поэт с радостным криком бросился на дорогу и побежал к причалу, гикая и улюлюкая. Юные дикари метнулись в лес; Бертран, оцепеневший от страха и полный тоски, прижался к стене склада и стал смотреть.

– Земляки! Земляки! – заголосил Лауреат.

Негры перестали петь и бросили работу, провожая его взглядами, белые тоже удивлённо обернулись на зов. Зрелище и впрямь было исключительно необычное: Эбенезер, после многомесячных тягот на корабле ещё более тощий, чем всегда, скакал по бревенчатому тракту, как взъерошенный аист. Ноги были босы и сбиты, рубашка и штаны превратились в лохмотья; бритый налысо и безбородый в момент похищения с «Посейдона», он отпустил и шевелюру, и бороду, так что теперь его космы, хоть всё же не очень длинные, совершенно спутались и свалялись. Вдобавок к этому он загорел сильнее плантаторов и был, как минимум, настолько же грязен – вылитый изгой – а спешка его казалась тем более гротескной, что он обнимал себя обеими руками, поскольку по-прежнему нёс покоробленные листы журнала.

– Земляки! – выкрикнул Эбенезер вновь, достигнув причала. – Скорее что-нибудь скажите, дайте услышать ваш язык!

Мужчины переглянулись, некоторые затоптались на месте, а другие озадаченно присосались к трубкам.

– Он полоумный, – предположил один и, не успев отступить, очутился в объятиях.

– Вы англичанин! Боже правый, вы англичанин!

– А ну отвали!

Эбенезер ликующе указал на море.

– Сэр, куда направляется это судно, коль скоро вы правоверный англичанин?

– В Плимут, с флотилией…

– Слава тебе, Господи! – Он подпрыгнул, ударил в ладоши и крикнул в сторону склада, – Бертран! Бертран! Это честные англичане! А скажите-ка, молю вас, замечательный англичанин, – произнёс он и вцепился в другого плантатора, который, поскольку позади него простиралась вода, не смог убежать, – что это за остров, куда меня вынесло? Барбадос или какой-нибудь из Антильских?

– Да у тебя мозги пропитались ромом, – рыкнул плантатор, с силой высвобождаясь.

– Значит, Бермуды! – провопил Эбенезер. Он упал на колени и обхватил одетые в брюки ноги собеседника. – Скажите, что это Корво или какой-то другой остров, о котором я не слыхивал!

– Ни тот, ни другой, и вообще это не остров, – ответил плантатор. – Это же сраный Мэриленд, протри свои чёртовы глаза.

Глава 18. Лауреат оплачивает речную переправу

– Мэриленд?! – Эбенезер отпустил брюки жертвы и оглянулся в сторону леса, из которого вышел, на зелёные табачные поля и негров, широко улыбавшихся подле бочек. Лицо его просветлело. Продолжая стоять на коленях, как бы прикованный к месту, он приложил правую ладонь к сердцу, а левую простёр к плавным изгибам холмов, за которые как раз садилось солнце. – Улыбнитесь, о грациозные всхолмия и освещённые солнцем купы! – призвал он. – Се ваш сладкоголосый певец, ваш Лауреат, пришедший воспеть вашу славу!

То была речь на схождение с борта, которую он сочинил месяцами раньше на «Посейдоне», полагая уместным, чтобы Лауреат Мэриленда поэтично приветствовал сферу своей юрисдикции, когда сойдёт в неё, а заодно не оставит у новых соотечественников сомнений в том, что является поэтом до мозга костей. Поэтому Эбенезер был немало задет при виде того, что его первую публичную декламацию аудитория встретила бурным весельем: слушатели ржали и фыркали, хлопали себя по бёдрам и хватались за бока, утирали носы и толкали локтями соседей, а также тыкали в сторону Эбенезера корявыми пальцами, и пускали ветры в свои замурзанные портки.

Лауреат сменил позу, поднялся, выгнул густые светлые брови, поджал губы и произнёс:

– Больше, друзья мои, не будет вам от меня никаких перлов. Будьте осторожны, а не то я позабочусь, чтобы ваши хозяева всех вас высекли.

Он повернулся к ним спиной и поспешил к основанию причала, где в тревоге, под пристальными взглядами нескольких восхищённых негров, стоял Бертран.

– Оставь мечту о семи городах, Бертран: ты находишься на благословенной земле Мэриленда!

– Слыхали, – кисло ответил лакей.

– Разве это не рай? Глянь, как горит меж деревьев закат!

– Сдаётся мне только, что ваши приятели мэрилендцы не получат мест при дворе.

– Да можно ли упрекать этих людей за неуважение? – Эбенезер взглянул на их с Бертраном отрепье и рассмеялся. – Кто здесь узнает Лауреата-Поэта? К тому же они – простые слуги.

– Значит, дурной у них господин, коль позволяет пьянствовать средь бела дня, – скептически заметил Бертран. – Не могу обвинять Куассапелага…

– Тихо! – предостерёг поэт. – Не произноси его имени!

– Я лишь хотел сказать, что понимаю его.

– Подумать только, – поразился Эбенезер, – он был королём дикарей-индейцев Мэриленда! А Дыропахарь… – Лауреат благоговейно взглянул на мускулистых негров и нахмурился.

Бертран уловил мысль хозяина, и его глаза наполнились слезами.

– Как мог такой красавец и богатырь быть рабом?! Чума на ваш Мэриленд!

– Нам не следует судить поспешно, – заключил Эбенезер и машинально огладил бороду.

В отдалении праздные англичане гоготали, а также отпускали шуточки по ходу этого совещания. И вот один из их компании – морщинистый, жилистый старый гад с оборванными ушами и клеймёной кистью – подшаркал к обоим, наклонился и с преувеличенным акцентом проговорил:

– Ваша светлость должна простить нас за грубость. Мы к вашим услугам, милорд.

– Да будет так, – немедленно ответил Эбенезер и, многозначительно взглянув на Бертрана, шагнул на причал, чтобы обратиться ко всем. – Знайте, мои дорогие, что я, хоть и выгляжу диким да растрёпанным, на самом деле являюсь Эбенезером Куком, назначенным Лордом-Собственником на должность Поэта и Лауреата Провинции Мэриленд; мы с моим слугой претерпели от рук пиратов и едва избежали водной могилы. На сей раз я не сообщу хозяевам о вашем поведении, но с этой минуты будьте почтительнее – если не ко мне, то хотя бы к Поэзии!

Эту речь приветствовали аплодисментами и бурным выражением радости, что, будучи воспринято как знак благодарности за его терпимость, вызвало у Лауреата доброжелательную улыбку.

– Итак, – молвил он, – я не знаю,