лесах с отцом на охоте, и часы на стрельбище здесь, в Академии, не прошли даром. Но стрелять на ходу? С трясущегося байка, в цель, что мелькает в тумане? Это казалось не просто сложным — нереальным.

— Разбиться на пары, — прозвучала очередная команда, режущая тишину склада.

Мой взгляд инстинктивно нашёл Рыжика. Но он, поймав его, лишь виновато отвел глаза и шагнул к сто первому, вставая рядом с ним. А я осталась стоять одна, с тяжёлым железом на груди и нарастающей пустотой внутри.

За парами один за другим закрепляли байки — унылые, покрытые пылью и ржавчиной. Гул моторов, смешанный с запахом бензина начал наполнять ангар. А я всё стояла на месте, будто невидимая, забытая всеми. Высокие ворота с оглушительным лязгом поползли вверх, открывая щель в сером, бесконечном мире за стенами. Я лишь с тупой покорностью смотрела, как парни усаживаются за руль, как их напарники пристраиваются сзади, цепляясь за их плечи.

— Чего застыла? — голос командира прозвучал рядом, заставив вздрогнуть.

Он уже сидел на своем байке. Его машина была иной — более хищной, с изогнутыми рулями, уходившими вверх. И он сам... он сменил форму на чёрную кожаную куртку и такие же штаны. Он выглядел не как солдат, а как некое опасное, постороннее существо, случайно занесенное в эту серую реальность.

Я подняла голову, пытаясь осмыслить его вопрос.

—Я... еду с вами? — прозвучало глупо и наивно.

— А ты видишь здесь ещё желающих везти тебя? — его тон был ровным, без насмешки. — Садись.

Я, словно во сне, перевесила автомат через плечо и сделала несколько неуверенных шагов к его байку. За ним было небольшое кожаное сиденье. Мне нужно было перекинуть ногу и прижаться к его спине. Слишком близко. Слишком... лично.

— Я не уверена, что... — я запнулась, не в силах выразить всю глубину своего смятения. Это казалось невозможным.

— Хорошо, — он просто кивнул и повернул ключ зажигания. Мотор рыкнул, вибрируя. Он собирался уехать. Оставить меня здесь.

— Стойте! Подождите! — панический крик вырвался сам собой, прежде чем я успела подумать.

Он замер, не глуша двигатель. Медленно, словно подходя к краю пропасти, я перекинула ногу и опустилась на сиденье позади него. Конструкция была коварной — какой бы ни была дистанция, мои бедра все равно касались его куртки. Щеки пылали огнем, и я была благодарна, что он не видит моего лица.

— Номер сто шесть, — его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем едва заметную заминку. — Я разрешаю держаться за меня. Не хочу останавливаться и подбирать тебя по дороге.

Я осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и опасному, протянула руки вперед. Пальцы сомкнулись на его торсе. Он был твердым, как камень, и таким же холодным — или это кожа куртки была ледяной? Под ней чувствовалась стальная мускулатура. Он казался огромным, подавляющим.

Наш байк рванул с места, и я сильнее впилась в командира руками. Мы первыми пронеслись под открытыми воротами, и на меня обрушилась стена ветра. Он бил в лицо, вырывал дыхание, заставляя глаза слезиться. Длинные пряди волос хлестали по щекам, и во рту неожиданно возник горьковатый привкус свободы — такой незнакомой, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Я сильнее прижалась к его спине, пряча лицо в жесткой куртке, пытаясь укрыться от ледяного потока. И тогда до меня донесся запах. Не пыли, не сигарет, а чего-то чистого, острого и неуловимого — шлейф от его волос, манящий и опасный. Я резко отдернулась, заставляя себя не думать, не чувствовать.

Вокруг расстилалась безжизненная равнина. Бескрайние поля, поросшие бурьяном, и скрюченные, лысые деревья с ветвями, похожими на пальцы. Все это тонуло в молочной пелене тумана, пожирающего горизонт, словно его и не было вовсе.

Я сделала глубокий вдох. Влажный, тяжелый воздух наполнил легкие — тот самый, что медленно разъедал меня изнутри. Ирония была горькой: можно было наслаждаться дыханием собственного убийцы.

Ветер всё сильнее леденил пальцы, и я, недолго думая, бесцеремонно сунула руки под его расстегнутую куртку, прижав ладони к тонкой ткани майки на животе. Мышцы под моими пальцами мгновенно превратились в камень. Его спина напряглась, стала неподвижной и жёсткой.

Я осторожно приподнялась на сиденье, так, чтобы мои губы оказались рядом с его виском, а ветер не вырывал слова раньше времени.

— Вы уверены, что я смогу защитить вас, пока вы ведёте байк? — мой голос прозвучал приглушённо, почти утонув в рёве мотора, но я знала — он услышал.

Он не повернулся, лишь его плечи чуть напряглись.

—Думаешь, стоит развернуться и оставить тебя в Академии?

В ответ я инстинктивно сжала его ещё сильнее, прижимаясь к спине, и почувствовала, как он резко, почти сдавленно выдохнул. Эта близость была неправильной. Запретной. Но в её неправильности была странная, тревожная сладость.

— А вы этого хотите? — тут же выдохнула я, и сердце заколотилось где-то в горле.

Он на секунду замер, и я уловила лёгкий поворот его головы.

—Чего хочу я, — его слова прозвучали так тихо, что их едва не снёс ветер, но я смогла уловить их. — тебе лучше не знать.

 

36. Мы обречены

Мы мчались с безумной скоростью, превращая мир в смазанный серый поток. До Хеллгрима оставалось меньше получаса, но каждая минута в седле отдавалась ноющей болью в пояснице. Мы не обменивались словами, и эта тишина была неуютной. За спиной я чувствовала тяжелые взгляды своего отделения — особенно жгучий взгляд Даоса и его прихвостней. Они выжидали. Я знала — стоит командиру отвернуться, и они с удовольствием напомнят мне о сто седьмом.

Равнины сменились мрачным, безжизненным лесом. Дорога стала узкой грунтовкой, от тряски сводило зубы.

— Командир, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я делала вид, что всматриваюсь в чащу леса. — Скоро будет съезд. Нам нужно свернуть.

Он не ответил сразу, но когда наконец-то заговорил, его слова прозвучали строго:

—У меня будет одно условие, когда мы прибудем.

— Какое? — спросила я, стараясь не выдать внутренней дрожи.

— Я пойду с тобой.

Я онемела. Зачем? Чтобы убедиться, что я не сбегу? Или... Нет, не стоит строить догадок.

— Я не создам вам проблем, — попыталась я возразить. — Только попрощаюсь с братом и вернусь к отделению.

— Это не обсуждается.

Спорить было бесполезно. Я