ветром камень с семью замшелыми столбцами рун.

Путник, внемли сему гласу,

обретёшь ужас и смерть.

вернись, покуда не поздно,

или иди, покуда не опоздал!

— гласил первый.

Кровь и пот, война и горе,

сколько бед ты не найдёшь,

коренятся все в раздоре,

ты к нему сейчас придёшь!

— гласил второй.

Пусть глаза омоют слёзы,

пусть вино ударит в кровь,

красоту и шип от розы

нам дарит всегда любовь!

— гласил третий.

Мир, разбуженный движеньем,

поскорее соберись,

к счастью, горю, постиженью,

что зовётся словом жизнь!

— гласил четвёртый.

Солнце клонится к покою,

бранный пыл свой поумерь,

ожидает нас с тобою,

что зовётся словом смерть!

— гласил пятый.

В мире, дружбе нам с тобою

век продолжить суждено.

Пусть нам путь светит звездою,

верой что наречено!

— гласил шестой.

Только помня наставленья,

что завещаны отцом,

можешь ты без сожаленья

называться мудрецом!

— гласил седьмой.

Руны вились по позеленевшей от старости плите, подобно клубку ошалевших от спячки змей. Они предвещали неведомое грядущее. Я знал тайны многих рун, но эти не говорили мне ровным счётом ничего. Впереди всё также высилась сверкающая шапка горы, в небе беззаботно кувыркались аквамариновые птицы. Палило солнце. Я продолжил свой путь. Я вступил в небольшую рощицу, где обнаружил источник. Лишь сейчас я осознал, сколь сильна моя жажда. Бросившись к журчащей влаге, я упал на колени и стал жадно пить воду. Как лакают истомлённые погоней псы. С водой вернулась боль. Она ворвалась в моё нутро тысячью раскалённых игл, пронизавших насквозь. Скорчившись и крича, я отполз прочь и рухнул на мягкую поросль мха в тени одного из деревьев. Не знаю, как долго я лежал. Но, думаю, прошла ещё одна ночь, какую я, естественно, не заметил, ибо солнце светило неугасимым огнём.

По прошествии ночи боль отступила, оставшись страшным воспоминанием. Поднявшись и отряхнув одежду, я продолжил путь.

За рощицей был холм. Затем появилась вторая рощица. Я дошёл примерно до середины её, когда ощутил лёгкий запах дыма. Сделав ещё несколько шагов, я различил и костёр, весело пылавший на небольшой полянке. Над костром был закреплён вертел с бараном. Громадного роста мужчина, чей могучий торс был перетянут ремнями, — поясным и ещё одним, шедшим от плеча к бедру, — суетился возле костра. Он то подбрасывал мелко изломанные ветви, то начинал поливать тушу водою, смешанною с вином. Чем дольше я смотрел на его неторопливые движения, тем сильнее становился голод, терзавший меня вот уже несколько дней. И хотя я не знал, как отнесётся к пище мой разорванный копьём желудок, я решил рискнуть. Я вышел из-за дерева, за каким стоял, и ступил к костру.

Моё появление нарушило идиллию приготовления трапезы. Мужчина оставил в покое уже подрумянившуюся тушу и схватился на лежавшее неподалёку оружие. Это был странной формы топор, снабжённый, помимо обычного острия, ещё и двумя заточенными крюками. Я вытянул вперёд руки, демонстрируя чистоту намерений. Незнакомец слегка успокоился, но с оружием не расстался. Он был очень могуч, а лицо, испещрённое сеткою шрамов, выдавало воина.

— Кто ты? — спросил он меня на наречии, какого я не знал, но какое я понял.

— Путник, ищущий истину, — ответил я. Он также не знал моего языка, но понял сказанное.

Прикинув, что я слабее и безоружен, воин улыбнулся.

— В таком случае ты пришёл по адресу. Располагайся у костра и налей себе вина.

Я не стал спорить. Удивительно, но желудок мой, бунтовавший против родниковой воды, с наслаждением принял в себя чарку доброго сладковатого вина. Хозяин костра тем временем отрезал от истекающей жиром туши два толстых ломтя и положил их в миску. К каждому из кусков были добавлены по лепёшке и здоровенному пучку свежесорванной зелени. Судя по всему, незнакомец любил покушать не только сытно, но и изысканно. Он наполнил бокалы. Мы чокнулись и выпили. Потом настал черед мяса. Я напрасно беспокоился на свой желудок. Он вполне благосклонно принял сие подношение, лёгким урчанием засвидетельствовав расположение к столь доброму куску. Воин также жевал, время от времени отирая капли пота, выступавшие на лице под воздействием обильной пищи. Когда мясо был съедено, он подошёл к костру и отрезал ещё несколько кусков. Аппетит у незнакомца был завидный.

— Меня зовут Индра, — внезапно сказал он, с трудом ворочая языком в набитом снедью рту.

— Моё имя Ганград[8K48], — представился я.

— Вот как! — Индра усмехнулся. — Это имя более подошло бы мне. Я — воин, а ты, судя по твоему виду, мирный человек.

— Мне тоже приходилось держать копьё.

— Может быть, — не стал спорить мой собеседник. Старательно прожёвывая мясо, он поинтересовался:

— Так, говоришь, ищешь истину?

— Да.

— А зачем она тебе?

— Чтобы понять мир.

Индра усмехнулся.

— Понять или покорить?

— А разве это не одно и то же?

Индра задумчиво покачал головой.

— Не думаю. Я всегда ставил различие между понять и покорить. Понятие — долгий и скучный процесс, достойный учёного книжника, покорение — яростная песнь воина, видящего своё назначение в кровавой брани. Великий воин сказал: «Мужественными, беззаботными, насмешливыми, способными к насилию — таковыми хочет нас мудрость: она женщина и всегда любит лишь воина»[8K49]. И я согласен с ним.

— Тогда, может быть, это о тебе гласят строки, найденные мною на священном камне?

Я прочёл второй из рунных столбцов. Индра буквально расцвёл от удовольствия. На его иссечённом шарами лице появилась радость ребёнка.

— Обо мне. Я первый из пролагающих путь к истине.

— В чём же она?

— Сила, — коротко ответил Индра. — Сила, какой я победил демона Вритру. Моя великая сила, о какой слагают легенды.

— Сила — слишком отвлечённое понятие. Многое может быть силой. Любовь, страх, ненависть, мудрость — всё это тоже является силой.

— Но и слабостью, — прибавил Индра.

— Бесспорно. Но и силой!

Индра нахмурился.

— Ты хочешь обидеть меня?!

— Нет.

— Но ты уже обидел меня! — Индра схватился за оружие, какое, как я уже знал, звалось ваджрой. Я протянул вверх руку, и в ней очутился верный Гунгнир. С лязгом защёлкнулись застёжки панциря на моей спине. Индра взирал на это широко раскрытыми глазами. — Ловко, — прошептал Индра. — Но не думай, что этим ты можешь меня напугать. Никто не может напугать того, кто убил Вритру!

— Твой Вритра был жалким червяком, мне же приходилось убивать великанов, и не только их. Ты оставил миры льда, примкнув к убоявшимся. Я же остался с сильными духом. И мы победили, хотя все были уверены, что проиграем!

— Откуда тебе всё это известно?! — процедил Индра. Глаза его гневно сверкали.

Я и сам не знал откуда.