мужчины в перепачканной темно-синей форме. Он на мгновение застывает на пороге, уставившись на заключенных с саркастической усмешкой на губах.

– Собирайте вещички, дамы. Вы отправляетесь в увлекательное путешествие.

При виде стоящих за ним рядами узников поднимается гвалт: толпа заключенных в цепях и кандалах напоминает армию демонов, которые вот-вот утащат их всех в ад. Завывания женщин достигают пика, и становится почти невозможно различить имена, выкрикиваемые одно за другим.

– Мэри Браун! Мэри Браун! Кто из вас Мэри Браун? – вопит гигант в синей форме. Ответа нет, и тогда старшая по камере подталкивает к охраннику трясущуюся бедняжку Мэри. Ее хватают двое стражников и надевают ей кандалы на ноги и на руки.

– Кэтрин Уэллс! Кэтрин Уэллс! Ты следующая.

Когда воровку драгоценностей хватают за руки, она издает вопль, который слышно во всех уголках тюремного двора.

– Том! – голосит она. – Как же мой мальчик Том?

– Не беспокойся об этом. Мы о нем позаботимся, – отвечают ей, и малыша, чьи крики присоединяются к общему хаосу, хватают сильные руки и исчезают вместе с ним в бурлящей толпе двора.

Сара падает на колени в углу камеры и, прикрыв уши в тщетной попытке заглушить гвалт, непрерывно шепчет:

– Пройдет, пройдет, пройдет.

Она слышит звяканье цепей на женщинах, идущих к повозке, и цокот копыт, когда отъезжает первая из телег. Тюремщики все еще выкрикивают имена женщин:

– Марта Галлахер! Выходи, Марта Галлахер! Эдит Парсонс! Где ты, Эдит?

Сара с ужасом ждет, когда выкрикнут ее имя. Но вместо этого слышит, как дверь камеры захлопывается и в замке поворачивается ключ. А потом на улице скрипят отъезжающие повозки и раздаются вопли и проклятия женщин.

– Многим из вас гореть в аду! – выкрикивает голос. Похоже на Кэтрин Уэллс.

– Ха! – усмехается один из мужчин. – Многие из вас окажутся там куда быстрее нас!

И тут раздается новый звук, еще более жуткий: рев толпы за тюремными стенами. Зеваки ждали этого: хотели понаблюдать, как повозки с закованными в цепи женщинами, преступницами и отбросами общества, прогремят по мостовым Лондона по дороге в Дептфорд на ждущий их там корабль.

Сара отворачивается от стенки и осматривает внезапно стихшую камеру. Недоеденные огрызки хлеба и перевернутые кружки валяются в беспорядке на полу вперемешку с брошенными ковриками, старыми ботинками и другим хламом, оставленным в спешке отъезда. Эстер, старшая по камере, сидит, скорчившись, на полу возле двери и рассматривает свои руки. Лея Свифт как ни в чем не бывало стоит со спокойным выражением румяного лица и улыбкой на губах возле окна, наблюдая, как исчезает за тюремными воротами последняя повозка. Одновременно Лея вытряхивает невидимые глазу комочки грязи из складок платья. Кроме этих двоих и Сары в камере остается еще только Элиза Ди. Она тихо насвистывает сквозь зубы какую-то невнятную мелодию, а чуть позже нарушает тишину словами:

– Что ж, мои дорогие. Зато теперь здесь полно места для оставшихся.

Сара пытается подняться, но колени дико трясутся.

– Почему? – шепчет она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему они не забрали меня? Я была готова к отъезду.

Элиза издает смешок.

– Почему? – с сарказмом переспрашивает она. – Ты все еще задаешь такие вопросы? Почему они вообще что-то делают, все эти господа? Они творят, что им вздумается, только и всего. Скажи спасибо, что тебя пощадили. Возможно, у них на твой счет большие планы. – Она громко хихикает своим мыслям и снова принимается насвистывать, на этот раз мелодию «Мой дружок живет за океаном»[406], но неуверенно и не всегда попадая в ноты.

Июнь 1816 года

Генри Аддингтон, виконт Сидмут

Рука лорда Сидмута занесена над документом и вот-вот подпишет его. Тут он замечает, что кончик пера притупился, но на заточку времени нет. И затем возникает еще одна проблема: уже коснувшись пером бумаги, виконт понимает, что клерк забыл добавить в документ имена женщин.

– Мергсон! – кричит он. – Мергсон, почему, черт возьми, ты не дополнил предписание?

В соседней комнате раздается шуршание бумаг, и клерк раздражающе медленно вплывает сквозь проем двери. Временами Сидмут готов покляться, что тот намеренно тянет время.

Близится полдень, и солнечные лучи роскошного июньского дня льются в высокие окна кабинета. Сидмут уже пообещал младшей дочери Генриетте встретиться с ней и ее сестрой Шарлоттой в половине первого в дальнем конце парка Сент-Джеймс. Он опаздывает, а виконт ненавидит любую непунктуальность, в том числе и собственную.

– Прошу прощения, ваша милость, – бормочет Мергсон елейным голосом, разглядывая пресловутый документ.

– Имена женщин, Мергсон. На документе должны быть имена женщин.

– Тысячу раз прошу прощения, сэр. Они, должно быть, на отдельном листе. Я тотчас отыщу его для вас.

– Сделай милость, Мергсон. У меня важная встреча, и я уже опаздываю.

Шаркая ногами, клерк выходит из кабинета, а Сидмут бросает взгляд на часы из золоченой бронзы, украшающие мраморную каминную полку. Без пяти двенадцать.

Стараясь унять нетерпение, он берет в руки доклад о беспорядках в Кембриджшире, который уже просматривал раньше, и начинает внимательно читать первую страницу. Его снова терзает приступ несварения: острая боль то и дело донимает его уже больше месяца. Утром она была такой сильной, что ему не удалось позавтракать, однако голод, похоже, только ухудшил дело.

А ведь год начинался так чудесно! Сладкий вкус победы над Наполеоном еще у всех на устах, и вдруг к нему стала примешиваться горечь. Доклады из графств беспокоят все сильнее: чернь грабит дома, вламывается в торговые лавки. Словно наступивший мир развязал руки и встревожил умы простолюдинов. Сначала в Ньюкасле и Ноттингеме, а теперь вот и в Кембриджшире. Кажется, жестокость толпы начала просачиваться сквозь трещины в земле и превратилась в темный угрожающий поток. Не приведи господь, Лондон будет следующим.

Мергсон все еще шумно копается в бумагах и ворчит на своего помощника. Часы уже пробили полдень. Какой абсурд, думает Сидмут, что, несмотря на тяжкий груз забот, на ответственность за безопасность государства, его сейчас волнует только одно: Генриетта и предстоящая ей сезонная поездка в Бат. Вот бы научиться лучше понимать своих детей. Почему Генриетта не похожа на других знакомых ему юных девушек, которые радуются наступлению сезона отдыха на водах и мечтают привлечь внимание достойного юноши? Но нет, младшую ничто не способно отвлечь от меланхоличных размышлений и заставить оторваться от книг, в которых она буквально похоронила себя. Главный интерес ее жизни составляет поэзия. И ладно бы Вергилий, Поуп или Драйден – нет, какие-то современные романтические бредни. Как будто мало