- Урок начинается, - с потаённой ненавистью произнесла самая старшая, Самина. Из того, что успела услышать за полчаса перемены, я поняла, что она здесь чуть ли не двадцать лет. Неудивительно, что так ненавидит уроки - столько времени слушать одно и то же.

   Выстроившись попарно, скромно опустив глаза вниз, воспитанницы серым ручейком переместились в учебный класс.

   На этот раз класс действительно был классом, с индивидуальными партами-конторками и большой чёрной доской во всю стену. Девушки разошлись по местам, я тоже заняла парту в любимом месте - дальнем углу. В классе, рассчитанном на два десятка человек мне оставался выбор места. Надеюсь, не станут пересаживать.

   Колокол снова зазвучал. Едва звук стих, в класс зашла учительница. Язык не поворачивался назвать преподавателем, слишком характерное выражение лица и общее восприятие этой женщины. Девушки приветственно вскочили и замерли у парт. Не обращая на них внимания, учительница заперла дверь и прошла к своему столу. Только тогда небрежно бросила "Садитесь". Через несколько секунд шум стих, наступила тишина, не нарушаемая даже мухой.

  - Достаём бумагу и пишем диктант, - распорядилась женщина, открывая принесённую с собой книгу. Бумага лежала наготове внутри парт. Чернильница и перья тоже ждали применения. Я повертела перо в руке. Обычное птичье, хорошо заточено. Странно, что не металлическое, они хоть и дороже, но служат дольше, и писать ими легче. О, сколько бумаги я извела, пока приспособилась к перьевым ручкам, и перестала ставить по три кляксы на странице! Ещё больше чернил ушло, пока почерк не стал ровным и аккуратным, почти каллиграфическим. Да, на императора работает множество писарей и переписчиков. Можно самой в руки перо не брать, только надиктовывать необходимое. Но я считала, что лучше, чтобы почерк главы государства легко читался, потому часами проводила за столом, расписывая варианты реформ, тренируясь в письме.

   Диктант начался. Перья застучали по бумаге, иногда тихо поскрипывая. Текст звучал не менее нудно, чем произведение на предыдущем уроке. По смыслу тоже недалеко ушёл - я узнала философский трактат о послушании старшим. Мне его давали читать для общего развития в первый год жизни в замке. Крис отзывался о нём, как о весьма устаревшем, со спорными утверждениями, но консервативное общество ещё ценило этот труд.

   После урока такой же организованной неровной колонной прошли на ужин. Накрытые столы уже ждали, и весьма скоро слышался только резкий стук столовых приборов по тарелкам. Ни разговоров, ни других шумов, почти идеальная тишина. Кормили вкусно, качественно, но крайне малыми порциями. Если завтрак с обедом такого же объёма, то ходить мне полуголодной.

  - А добавку тут дают? - не спросишь - не узнаешь. И вообще, нельзя сразу быть идеальной и послушной.

  - Не положено! - немедленно отозвалась воспитательница, что дежурила, стоя у стены. - И разговоры за едой тоже. Вам, на первый раз прощается, но, на будущее, имейте в виду, что приличной воспитанной леди это непозволительно.

  - За приличную, конечно, спасибо, - тихо пробормотала себе под нос, ярко представив, как я выгляжу со стороны. Мускулистая, загорелая, с короткой стрижкой и протезом. И это они ещё шрамы и браслет-татуировку не видели.

  - Это наша задача - сделать из вас приличную леди, - хоть я и говорила тихо, но за неимением других шумов, меня услышали.

  ***

   Весь вечер отвечала на многочисленные вопросы. Изголодавшиеся по новостям и какому-либо разнообразию, воспитанницы терзали меня несколько часов после отбоя. Не понимаю, кого из них воспитывают, полностью ограничив контакты с внешним миром. Из пансионата не выпускают, свидания разрешены только с ближайшими родственницами, недолго и под надзором. Газеты не привозят, новости узнать не откуда. И вся жизнь подчинена строгому распорядку и регулируется множеством запретов. В тюрьме и то свободы больше. Что же касается обучения, то и с этим не всё гладко. Если пробыл в пансионате год, можешь считать, что прошёл весь курс, и воспитанницы по кругу повторяли одно и то же с небольшими вариациями.

   Спать разошлись глубокой ночью, когда сложно стало держать глаза открытыми. За день настолько устала, что не обратила внимания ни на жёсткую кровать, ни на весьма прохладную спальню.

   После скудного завтрака, едва хватившего утолить голод, я поняла - не зря согласилась на авантюру. Даже если нет никаких других проблем, то всё равно деньги отмывают весьма в больших объёмах. И болезненная бледность девушек - не последствия какой-нибудь недавней эпидемии, как решила изначально, а результат ужасного отношения.

   После завтрака прошёл урок чтения вслух, почему-то называемый уроком литературы. После краткого перерыва - музыкальный час.

   Преподаватели в пансионате словно вышли из-под одного печатного станка. Все словно палку проглотили, настолько неестественно прямая осанка. Платье немногим более весёлой расцветки, чем ученическая серость, не менее строгие и закрытые. И выражение лица словно съели ложку горчицы и закусили лимоном.

  - Новенькая. Влада, если не ошибаюсь? - женщина оценивающе смотрела на меня с высоты двухметрового роста. Ну, не виновата я, что никак не могу подрасти. Хоть и преодолела рубеж метр-с-кепкой-в-прыжке на целых две ладони, но до взрослого роста ещё минимум полторы головы. Надеюсь, к пятидесятилетнему юбилею, организму всё же удастся накопить достаточно ресурсов на второй период роста. И то, при условии, что не буду влипать в серьёзные неприятности.

  - Вы абсолютно правы, - я сделала вежливый реверанс.

  - На каком-нибудь инструменте раньше играла?

  - На гитаре, - я сразу же прикусила язык. Пока гитары не распространились достаточно широко для того, чтобы девушка с моей легендой о происхождении могла на ней играть.

  - Гитара? - леди приподняла бровь. - Это не тот новомодный инструмент сродни лютни?

  - Он. Только у лютни диапазон меньше.

  - Не важно. Не дамский инструмент. На клавесине, флейте или арфе можешь сыграть?

  - Боюсь, только на армейском горне, - я непроизвольно улыбнулась и подняла левую руку с протезом. - Всё остальное требует двух рук.

  - Петь ты, очевидно, тоже не сможешь.

   Я виновато развела руками на это утверждение. Сорванный несколько лет назад голос звучал совсем не по-женски, но постепенно восстанавливался, и уже не походил на хрипы заядлого астматика и курильщика. Для песен под гитару вокруг костра в полупьяной компании не критично, но на что-либо более серьёзное уже не подходит.

  - Я подумаю, что с тобой можно сделать. Пока садись там и слушай других, - взмах рукой указал на кресло в углу