что, когда две машины – Сокола и Крамеша – въехали в гараж, к приезду Генчика уже всё было готово. Он даже толком проснуться не успел, а его уже вытащил из машины Сшайр и поволок в подвал.

– Да не дёргайся ты! Сейчас греться будешь! – Сшайр без особых сантиментов сгрузил Геннадия, освобождённого от одеял, в ванну с горячей водой и каким-то дезинфицирующими добавками, которые заранее добавила Татьяна.

– Н-да, хорошо тебя обработали! – кивнул полоз. – Это выбросить, – он брезгливо пнул хвостом безнадёжно испорченные одеяла, вороны-уборщики, со страхом переглядывающиеся из-за жутковатого вида лягуха, моментально исполнили приказание. – А ты сиди тут, грейся, потом поешь!

Герман не плакал с восьми лет – тогда, застав его в слезах из-за какой-то школьной обиды, отец сына жестоко выпорол, а потом объяснил, что мужчины их рода могут в своё время квакать, а вот плакать – нет – это позор. Но теперь, оставшись в тёплой воде, в ванне, стоящей прямо в его комнате, где он и жил после переселения из гостиничного номера, и обнаружив на тумбочке поднос с едой, а в углу комнаты – только что вдвинутую туда сумку с его вещами и охапку одежды, вытребованную у его бывшей семьи, он не выдержал, благо хоть смывать слёзы было просто.

Через полтора часа Геннадий вышел из комнаты. Да, шёл неуверенно, но целеустремлённо.

– И куда это ты собрался? – осведомился Сшайр.

– К Соколовскому. Я ему клятву должен.

– Ааа, ну раз должен, пошли, я тебя провожу, – полоз отправился с Германом, держась чуть сзади – не потому, что боялся не уследить за человеком – это вообще смешно, просто не доверял и не собирался отпускать этого типа одного, пока тот не даст клятву.

Перед дверью кабинета Геннадий чуть помедлил, а потом постучал:

– Входи!

– Я пришёл принести клятву служения! – решительно произнёс Геннадий. – И отдать вот это!

Он протянул увесистый свёрток с деньгами.

– Клятву давай, – согласился Соколовский, осмотрев Германа, явно стоящего на ногах из последних сил. – А деньги мне твои зачем?

Геннадий уставился на Филиппа Ивановича, но тот не смеялся и не шутил.

– Виру ты мне и так отработаешь – служить-то придётся до конца. Не передумал?

– Нет!

– Хорошо. Значит, так тому и быть. А эти деньги – оставь себе – ты их тогда честно заработал.

Принеся клятву, Геннадий вышел из кабинета и сел на пол – ноги его уже не держали. Он с трудом поднял голову, когда почувствовал, что кто-то касается его лба.

– Да у вас температура! – Татьяна тяжело вздохнула. – И, мамочки, сколько ранок! – руки у Геннадия были, как видно, особенно привлекательными для пиявок, так что на них хватало повреждений.

– Что? Свалился-таки? – Сокол вышел из кабинета и осмотрел дивную картину – Геннадия, который старательно подбирал под себя ноги, чтобы подняться, и Татьяну, которая только руками развела, глядя на это блондинистое недоразумение. – Сшайр! Забери ты его! Таня, вы не обязаны его лечить, если не хотите. Всё-всё, молчу, – усмехнулся он, наткнувшись на сердитый взгляд своего доверенного лица.

– Я не лечу людей, но с гирудинозом, пожалуй, справлюсь, – вздохнула Татьяна, называя заболевание, которое иногда возникает при укусах пиявок. – Сшайр, отнеси, пожалуйста, Геннадия вниз, я сейчас приду.

Вот странно… он же вредил, лез к ней, пытался заполучить любой ценой. Геннадий всё это прекрасно помнил, и ему внезапно даже страшно стало, а ну как она захочет отомстить – да хоть чем-то едким плеснёт на десятки кровоточащих ранок или яду даст. А если не яду, то какой-то позорно-вредящий препарат – слабительное или рвотное, к примеру.

Но ничего такого Татьяне, похоже, и в голову не приходило, да и не смотрела она на него – занималась лечением, так, словно он – просто один из её пациентов, вот как тогда, с миазом.

– Так, я всё обработала, сейчас вам должно быть полегче, – Таня кивнула Сшайру, который, хоть и понимал, что после принесения клятвы служения этот тип ничего не может сделать плохого, всё равно подпирал собой стенку и не сводил глаз с пациента – ещё чего не хватало – рисковать Учителем из-за этого подозрительного субъекта!

– Спасибо! – выдохнул Геннадий, осознав, что ничего плохого ему не только не сделали, но даже и не собирались! – Таня, я хотел…

Сшайр плавным движением оказался рядом и чуть ли не прожигал его взглядом.

– Я хотел… попросить у вас прощения. Я вам… досаждал. Да и так много чего сделал… нехорошего.

Он был уверен, что она ответит так же, как и Крамеш – «не прощу».

Но Татьяна мягко улыбнулась:

– Хорошо, я вас прощаю. Отдыхайте.

Сшайр молча удалился за своим учителем, напоследок обернувшись на Геннадия, но тот даже не заметил мрачного полоза, у него в ушах звучало это такое простое и немыслимо сложное «прощаю».

– Первый раз, – пробормотал Геннадий. – Это первый раз в жизни, когда я услышал такой ответ.

По правде говоря, он никогда и не просил прощения до последнего времени – как же, он – принц! Он всегда был принцем, с самого рождения. И ничего, что вокруг в семье плюнуть нельзя было, чтобы не попасть в такого же титулованного – зато снаружи-то таких не было! В осознании этого было что-то особое, что-то поднимающее Геннадия-Германа на недосягаемую для простых смертных высоту.

– Ты – носитель особой крови! – говорил ему отец, привычно откинув со лба светлую прядь. – Ты – принц! Остальные – отребье, быдло, скот, мусор под нашими ногами! Простолюдины, которых можно и нужно использовать – мы имеем на это право по факту рождения! Любой король или принц мог убить простолюдина просто потому, что ему так хотелось, просто из плохого настроения… Да, здесь и сейчас мы так не можем – это опрометчиво, но уж пользоваться ими ты можешь как угодно – твоё право! Запомни, посмотри на корону и запомни!

Герман послушно смотрел на реликвию рода – тускловатый королевский венец, проникаясь отцовскими словами, гордостью за род, за себя, за своё положение.

Да-да, когда Германа забирал Соколовский, отец вовсе не просто так говорил о том, что отрекается и отказывается от сына, тем самым он лишал его всего того, что дал отпрыску по факту рождения – семьи, рода, титула, возможности чувствовать