я, — подумали о другом. О чём-то порочном. О чём-то недопустимом. И мне интересно, дядюшка, — я чуть склонила голову, — почему? Почему, когда к вам в кабинет приходит девушка, вы сразу думаете о таком? Что именно заставляет вас видеть в этом то, чего там нет?

Лорд Эдвин Уинтерботтом стоял, опираясь на стол, и я видела, как кровь медленно отливает у него от лица.

Его губы дрогнули. Сжались. Потом снова разжались.

— Не льстите себе, Элизабет, — сказал он наконец, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал не ровно, а с хрипотцой. — Вы меня совершенно не привлекаете как женщина.

Глава 6

Элизабет вышла и тихо притворила дверь. Быстрые лёгкие шаги пробежали по коридору и стихли. Эдвин остался один: сидел за столом, сцепив пальцы, и смотрел на дверную створку, пока в камине оседали и потрескивали угли.

Зря он это сказал. Мысль стучала в голове тупо и настойчиво, как маятник больших напольных часов в холле. Обычно Эдвин их не слышал, но теперь часы били отчётливо; угли шевелились в золе, а собственное дыхание шло слишком громко.

Он зря сказал это хотя бы потому, что юной девушке таких слов не бросают — даже в гневе, даже если думают иначе, даже если хотят ранить. Лорд Уинтерботтом, тридцатитрёхлетний хозяин поместья, человек, которого с детства учили обходиться с женщинами бережно, только что сказал двадцатилетней девушке, своей племяннице, в собственном кабинете, глядя ей в лицо, что она не привлекает его как женщина.

Но хуже всего было другое. Потирая переносицу и чувствуя, как в левом виске толкается боль, Эдвин понял: он солгал. Понял это в ту самую секунду, когда договаривал фразу и смотрел на неё. Лицо у неё побелело, веснушки проступили резче, в светлых глазах блеснула влага. Она сглотнула, выпрямилась ещё сильнее и ушла молча, не хлопнув дверью и не сказав ни слова. Он ждал сцены, потому что от новой Лиззи можно было ждать чего угодно, а она только тихо вышла.

Эдвин откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и уставился в тёмный потолок, по которому дрожали тени от свечей. Он пытался понять, когда эта симпатия случилась. Ещё прошлым летом Макгрегоры приезжали по-старому: тихо, робко, извиняясь за лишнюю чашку чая и за каждый лишний день. Лиззи тогда почти не задерживала на себе взгляд. Она опускала глаза, прятала руки и сутулилась, будто заранее просила прощения за своё присутствие. Эдвин принимал её так же привычно, как спицы в руках леди Макгрегор и скрип их разболтанной кареты у крыльца.

Теперь всё изменилось. Он заметил это ещё на ступенях. Она поднялась к нему в сером жалком платье; рыжие пряди выбились из-под шпилек, а прямой ясный взгляд ударил ему в лицо так, что заготовленное вежливое безразличие сразу дало трещину. Лиззи никогда не смотрела на него так. Прежняя Лиззи опускала ресницы и отступала в тень, а эта стояла прямо, чуть щурилась и разглядывала его с открытым интересом. От этого взгляда у Эдвина пересохло во рту.

Как это могло случиться? Он потёр лоб, провёл ладонью по лицу и заставил себя думать ровно, как привык, раскладывая всё по местам.

По крови она не приходилась ему племянницей. Их связывала лишь старая семейная привычка, выросшая из давних смертей и поздних браков. Он вообще мог бы не принимать их у себя, и никто не упрекнул бы его всерьёз. Леди Макгрегор не приходилась ему ни сестрой, ни тёткой; Лиззи, стало быть, тоже не была ему племянницей в строгом смысле слова. Если довести мысль до конца, он мог бы...

Он резко оборвал себя. Холодок пробежал по спине, и пальцы сами вцепились в подлокотники. Эта мысль была безумием. Жениться он не собирался — ни сейчас, ни потом. Общество всё равно считало бы их родственниками. Да и что он мог предложить двадцатилетней девушке, если сам уже стоял в том возрасте, когда мужчину считают сложившимся и немолодым? К тому же между ними и без того накопилось достаточно яда.

И всё же выдать её замуж следовало как можно скорее. Потому что эта невозможная девушка врывалась в его кабинет ночью, рвала документы, спорила с ним в саду и хохотала за обедом так, что у него сбивалось дыхание.

Он приказал себе не вспоминать её смех, но память не послушалась. Она сразу вернула этот момент: Элизабет запрокинула голову, прижала ладонь к груди, щёки у неё порозовели, а всё лицо вдруг ожило и распахнулось. Смех осел у него под рёбрами и стянулся в тёплый тугой узел. Узел толкался и не отпускал. Давно ничто в нём не отзывалось так резко. А теперь отозвалось.

Он сидел неподвижно, глядя на сцепленные руки, и понимал, что хочет снова услышать этот смех. От одной этой мысли у него свело челюсть и похолодело под ложечкой.

Фицуильям не годился. Эдвин не отдаст её этому грубому, слишком старому для неё человеку. Тот смотрел на Элизабет как на добрую племенную кобылу и говорил о детях при матери. Нет, для неё нужно найти другого: моложе, тоньше, осторожнее. Он будет рад за неё, сказал себе Эдвин, будет рад, как радуется старший родственник, когда девушке достаётся хорошая партия. Но в памяти уже всплыло сравнение её глаз с вереском после дождя, и он стиснул зубы, запрещая себе думать дальше.

Прежде чем знакомить её с кем бы то ни было, её надо было переодеть. Серое заштопанное платье висело на ней мешком и прятало больше, чем должно. А из-под него всё равно прорывалось странное обаяние: оно вспыхивало в смехе, скользило во взгляде, мелькало в том, как она чуть наклоняла голову, задавая вопрос, от которого хотелось провалиться сквозь землю и всё же не отводить глаз.

Это была самая обычная забота опекуна, сказал он себе, подтягивая к себе чистый лист и потянувшись за пером. Платье для племянницы ничего не значило.

Макгрегоров он знал давно: упрямая нищая гордость сидела в них крепко. Но тут в голову ударила другая мысль. В камине треснула искра, и он вскинулся, будто огонь плюнул ему под ноги. А если дело было не в одной гордости? Если Элизабет держала эту дистанцию сознательно? Если в её взгляде, в её ночном визите, в прямом вопросе про порок шевелилось не одно упрямство? Вдруг он нравится ей? Вдруг у неё есть какие-то чувства? Появились за тот год, что они не виделись.

Он откинулся на спинку