Я слышала от других служанок, что сегодня привезли из другого приората еретика…

— И? Какое мне дело до еретиков?

— Это какой-то особый еретик, служил чуть ли не… не…

— Говори, первуха.

— Служил прецептору Аластору, — сипло выдавила Лида, — И его будут судить на главной площади столицы!

— И правильно сделают.

Услышав это, я заволновался. Что ещё за еретик, который мне служил? А первушки переглянулись, потом кивнули друг другу.

— Перед судом хотят вынести старый алтарь, чтобы дать еретику произнести клятву Небу. И чтобы народ увидел, что Небо больше не слышит еретиков.

Фрида замерла, потом взорвалась:

— И я узнаю об этом только сейчас⁈ Старый алтарь потом ещё не будет работать!

— Но мы… мы…

— Странно, обычно так только с нулями делали. Неужели Настоятель не боится, что человек раскусит обман с алтарём?

— Это не человек, говорят, а… а зверица!

У меня часто-часто забилось сердце. Вашу ж меру нулячью! Я едва сдержался от того, что сейчас же не сорваться в сторону столицы.

Это могла быть и не Хильда, конечно же, у меня в свите и среди единомышленников было много звериц. Культисты хреновы, не успели свергнуть прецептора, как его соратников уже по приоратам развозят!

— И всё равно… — зверица нахмурилась, — Так, девушки. Соберите всё! С этих снимите вещи, чтобы следа не осталось, когда исчезнут. Вещи принесёте мне в келью, и никому ни слова!

— Да, госпожа.

— А ты, первушник, идёшь со мной.

Я с тоской оглянулся на оставшееся позади оружие, которое первушки стали сматывать в свёртки, затем молча последовал за зверицей. Она торопливо ступила на песчаную косу, едва заметную под водой и уходящую в камыши, и некоторое время мы шли молча. Смотреть здесь, кроме как на покачивающуюся впереди роскошную фигуру в полупрозрачном платье, было не на что. Вода тут была по щиколотку, и я в принципе правильно угадал, как они пришли на тот скрытый в камышах пляж.

— О случившемся никому ни слова, — учила меня послушница, пока мы шли, — Вообще, я пока не разрешаю тебе ни с кем разговаривать, ясно?

Я кивнул.

— У тебя обет молчания. Я имею право взять одного первушника-мужчину в услужение… Не спрашивай, куда делся прошлый, — она отмахнулась, — Звать тебя… эээ… Фелиц. О, да, ты принесёшь мне счастье, поэтому Фелиц!

Я чуть округлил глаза. Так меня ещё не называли.

Фрида вдруг остановилась и повернулась. Вид у неё был растерянный:

— Я ведь не делаю ничего плохого, да?

— Не могу знать, госпожа.

— И вправду чистый лист. А я… я ведь ещё только послушница! — она снова пошла вперёд, рассуждая вполголоса, — Как говорит Настоятель, меня ещё снедают страсти и грехи, у меня нет крепкого духовного панциря, как у жрицы. Да и кто мы такие, чтобы понимать замысел Небес, да⁈ Говорят, сам Эзекаил испытывал себя дьявольским искушением прежде, чем подняться на небо!

Фрида стиснула кулаки.

— Если я не попытаюсь, то не услышу слова Неба!

Камыши, которые закрывали обзор, кончились, и я остановился, заворожённо глядя на горизонт. Места здесь были равнинные, вокруг, насколько простирался взгляд, зеленели ровные поля и степи, которые терялись в дымке где-то на горизонте. Поэтому блестящий на солнце золотой конус Небесного Зиккурата виднелся за десятки километров.

Рядом угадывалось серое пятно столицы. Человеческие города тоже монументальные сооружения, я это прекрасно знал, поэтому-то каждый раз и удивлялся, насколько же огромны Зиккураты, возвышающиеся над столицами. По сути, такие же города, только закованные в пирамидальную или конусную форму.

Кстати, у каэлевцев в основном пирамиды. А культисты Эзекаила, словно в протест, стали переделывать все Зиккураты в круглые конуса. Делали это всё нули…

В отдалении стояла карета, запряжённая в тройку, и ещё одна повозка попроще, предназначавшаяся, видимо, для служанок и вещей. Там и сейчас лежали какие-то мешки и свёртки.

Фрида пошла к транспорту. В обе стороны тянулась стена камышей, и я решился-таки спросить:

— А что это за река, госпожа?

Зверица повернулась, слегка удивлённая.

— Слеза Ка… кха-кха, — она поперхнулась, — Слеза Эзекаила! Никак не привыкну.

Она встала перед каретой, потом в недоумении повернулась ко мне. И хлопнула себя по лбу.

— Ох, зверьё я пустое! Фелиц, открой мне дверь.

Вздохнув, я открыл дверцу, при этом мысленно приободрил себя. Марк, это ненадолго. Доберёшься до столицы, сориентируешься там получше, и пошлёшь потом эту Фриду куда подальше. Ну а пока терпи, таков удел первушника.

Сначала я уселся в карету напротив зверицы, и та уставилась на меня круглыми глазами. Медленно, стараясь сохранять терпение, она проговорила:

— Фелиц, ты должен править лошадьми! И я очень надеюсь, что впредь ты будешь делать как можно меньше ошибок.

Я подумал, что вообще-то так с посланниками небес не общаются, затем вылез из кареты. Уставился на тройку лошадей, разглядывая их меру и таланты. Завидная порода, все третьей-четвёртой ступени, с дарами на скорость и выносливость, явно выводили такую красоту нарочно.

Едва я вскочил на скамейку для возниц, как вдруг будто проснулась не только память тела, но и память души. Моего мозга коснулось до боли знакомое ощущение, и исходило оно от лошадей впереди.

Дар Соколов⁈ Ох, первушечья моя мера! Живём!!!

Глава 5

Не больше двух нулей

С непривычки мой мозг, конечно, неприятно загудел. Хорошо хоть, что лошади оказались сравнимой со мной ступени — окажись они мощнее, и валялся бы я под каретой, слюнки пускал.

Ощущение как пришло, так и ушло, зато резко накатила усталость. И я, быстро сообразив, что пытаюсь взять себе ношу не по своей мере, больше не пытался залезть в разум лошади. Вместо этого я щёлкнул кнутом по воздуху, рядом с крупом животного, и та послушно встрепенулась. Животные и так оказались весьма смышлёнными.

Заприметив следы от колёс на песчаном берегу, поросшем травяными горками, я развернул карету и неспеша покатил в сторону высившегося на горизонте Зиккурата.

— Фелиц, поспеши! — донеслось из кареты.

Я поморщился, раздумывая, что мне эта госпожа уже совсем не нравится. Зверица первой ступени, а гонора как минимум на третью. При этом вообще без зачатков даров, я в ней так ничего и не почувствовал.

Впрочем, как-то же почуяла она меня на болоте? Значит, какой-то талант точно есть… Ощущает на себе взгляды? Чует чужую маскировку?

Смысла размышлять над этим у меня не было, и я снова осторожно коснулся разума другой лошади. Блёклое сознание животного подёрнулось, словно напуганное моим вторжением, но ответной агрессии я не чуял. Ну какие послушные создания, просто прелесть!

Решив рискнуть, я осторожно внушил первую