из Лебедяни считалось горделивой, безнадежной радостью. «Хоть будет что вспомнить – с какой хорошей девушкой ходил», – говорили матери сыновьям.

Марина и сама это знала. Она не искала жениха, как другие, а мечтала о городском принце, возможно, иностранце, и тешила девичье тщеславие, обозревая почтительную свиту. Каждый раз, когда она приезжала в Москву, с ней заговаривали турки и африканцы, она лгала, что москвичка, и не продолжала знакомства – во‐первых, чтобы не обнаруживать ложь, во‐вторых, из благоразумия.

Главным кавалером Марина выбрала Гришу: он сказал, что у него рак мозга и жить ему осталось недолго. У него действительно после какой-то травмы случались головные боли, и Марина легко поверила ему. Юсуф закрепил за собой роль запасного игрока, потому что был действительно настойчив и вздыхал печально, как настоящий принц. Когда Гриша отсутствовал, Юсуф замещал его в ночных прогулках.

Никогда не мучило меня такое злое томление, как тем летом. Марина разоблачила Гришу и отставила лгуна, я стала свидетельницей возвышения Юсуфа.

Моя сестра больше не была моей наперсницей. Я сблизилась с Зухрой, младшей сестрой Юсуфа. Юсуф, в свою очередь, охотно сдружился со мной, зеркально повторяя мою уловку – если его сестра вводила меня в его дом, то я приближала Юсуфа к его возлюбленной. Он никогда не решился бы зайти к Марине, но смело наведывался «поболтать с Надюшкой», как я – с Зухрой. Увы, я знала ту расслабленность, которая охватывала его, когда мы играли в карты на кровати Марины. Он склонял голову на ее подушки, ронял козыри и пропускал ходы. Колючий тюль бабушкиной «накидушки» оставлял на его щеке красные рубцы. Однажды Юсуф нашел вьющийся Маринин волос и так намотал на запястье, что кисть посинела и стала холодной, как у мертвеца. Я говорила с Зухрой о Юсуфе, он со мной – о Марине. Мы возвращались домой вчетвером, парами, я держала Зухру под руку, чтобы не споткнуться во мгле, а Юсуф неловко обнимал Марину. Пары тасовались у нашей калитки: я в щеку целовала Зухру, косясь на осторожный поцелуй Юсуфа и Марины.

13. Шовская больница

Особенной жары не было, просто этим летом горели стога.

То над одним двором, то над другим качался черный столб дыма. Кого-то подозревали в поджоге, но пожар случался у подозреваемых, подозрение снималось.

Сгорело сено и у Аслановых.

Следуя этикету, мы с сестрой ходили смотреть на пепелище, и Зухра показала нам Юсуфа. Он лежал под сливами на ржавой кровати. Зухра сказала:

– Целыми днями так лежит. На всех орет, говорит, опять отравится, если будем его трогать. Мама боится, все таблетки в больницу забрала.

Я тайком сорвала сливу с дерева Аслановых и съела ее с клятвой. С тех пор нервная дрожь начиналась у меня уже с утра – как только я вспоминала, что´ предстоит мне вечером. Скоро я непроизвольно довела себя до состояния Юсуфа. Я лежала на террасе и смотрела в окно. За окном переливались березы, их шум еще больше волновал меня. Если поднимался ветер, березы ветками доставали до окна. Тень от тюлевой занавески дрожала на полу и расплывалась, как на воде. Я внимательно, не в силах прервать наблюдения, в который раз рассматривала узор пестрого ковра над кроватью, плюшевую желтую скатерть, лепестки на ней, лохматые цветы в банке и их отражение в зеркале с подставкой, раскачанные стулья, лавку, покрытую красным домотканым полотном, банки, ведра, кастрюли, плакаты «Ласкового мая» на беленых стенах. Я слышала, что делается на кухне, в спальнях, на улице, чувствовала запах цветов, воды, грязных огурцов в ведре, запах ведра и земли на огурцах, запах гари. Фантазии я принимала за видения, и скрип моей кровати казался мне скрипом ржавой кровати Юсуфа.

Иногда мне хотелось действовать. Я не могла не действовать – но не могла и приблизить вечер. Тогда я гадала. Обычные способы, вроде карт или арабского колеса, были мне отвратительны. Хотелось знамений с неба. Я решала сделать вечером то, на что укажет голос, который сейчас услышу. В напряжении ждала, когда до меня долетит какой-нибудь обрывок разговора из дома или с улицы, и забывала, чего жду, – кроме вечера. Когда кто-нибудь заходил ко мне, я делала вид, что читаю «Петра Первого» Алексея Толстого и что мне не стало легче. Чтобы меня не трогали, у меня «болел живот» «от непривычной воды» и «тяжелой пищи». Я была мнительна – мне казалось, что меня подозревают в обмане. Я шла с книгой на улицу, и у меня действительно кружилась голова и темнело в глазах оттого, что я отвыкла бывать на солнце. Я запиралась в дощатом туалете на заднем дворе и смотрела в щели, как бабушка кормит кур или тетя Вера с дядей Василием варят кашу поросятам. Куры толкали дверь, прислоняясь к теплым доскам, и кудахтали на крыше сортира.

Каждый вечер Марина спрашивала меня, пойду ли я гулять. Она одевалась на террасе, и запахи чистой, только что выглаженной одежды, косметики и духов умножали мое волнение. В такие минуты я боялась потерять сознание, но никогда не теряла. Я еле отвечала: «Не знаю… может быть, попозже, если смогу», – и не притворялась – мой голос действительно был слаб. Сначала Марина хотела оставаться со мной, и я изо всех сил убеждала ее идти, не жертвуя ради меня прогулкой. Потом она стала только делать вид, что остается, и мне уже не стоило столько труда ее уговорить. Марина уходила. Несколько минут я лежала. Пыталась заставить себя начать собираться только через полчаса – Аслановы выходили поздно, – но, пока я ждала, малодушие начинало охватывать меня. Чтобы не поддаться ему, я вскакивала и принималась собираться. Весь день я мечтала, что вечером произведу впечатление своей внешностью, но мне не хватало силы воли ни погладить юбку, ни почистить туфли. Кроме того, я боялась, что мои приготовления уличат меня в притворстве. Каждый вечер я уходила из дома в джинсах и кедах, с мыслью, что все равно Юсуф пока не будет смотреть на меня и я привлеку его внимание чем-нибудь другим.

Я шла к Аслановым звать Зухру. Зухра и Юсуф были еще не одеты, часто они еще помогали матери по дому. Я ждала, сидя в их спальне, и старалась запомнить все вокруг: вытертый таджикский ковер, одежду на стульях, утюг в углу… Там был какой-то особенный, жирный свет, будто все в комнате покрыто маслом. Там пахло рисом и сухими цветами. Это были горные цветы – когда собирались уезжать, хрупкие вещи переложили травой. Потом Зухра выбрала цветы и рассыпала их между рамами.

Лето кончалось. Я отчаивалась в исполнении клятвы.

Однажды, случайно открыв книгу, я