больше на травмай — столько лишнего железа наварили на него — бодро увозил Марию, спящего Дубровского и невидимую Иньес прочь из Борисоглебска. За рулём сидел уважаемый старый кхазад Шварц, которого при дележе добычи точно не обнесут, а сделать рейс в Кистенёвку — самое малое, чем сервитут мог отблагодарить тяжелораненого целителя, спасшего сегодня многих. Волшебный чемодан при этом не забыли, а со всем почтением погрузили в багажник. Надежный и безопасный, мини-травмай, тем не менее, прытью не блистал, так что дорога тянулась довольно неспешно, и прибытие в Кистеневку ожидалось вовсе уж затемно. Правду сказать, по осенней поре темнело теперь довольно рано.

Мария, насколько позволяли опричные «доспехи», компактно разместилась на заднем сидении, рядом в позе эмбриона положили отнюдь не низкого Володю. Голова Дубровского покоилась на коленях корнета. «Ну, просто по-другому никак не получалось», — смятенно думала она, даже не замечая, что гладит эту самую голову…

Герхард Шварц вёл машину без лишней удали. Какая уж удаль, если весь день от птиц отбивались? Спасибо парням, сунули термос со скоморошьим чайком, хоть не заснешь за рулём. Чтобы точно не заснуть, кхазад на всю громкость включил песни Фрица Шульценбаха, втихомолку радуясь, что его пассажирка едва ли шпрехает на шпракхе. Иначе краснеть замучаешься, потому что Фриц, конечно, вовсю воспевал женскую красоту, но, как бы это сказать… исключительно в прикладном ракурсе.

Прекрасно образованная Мария Алексеевна Лопухина, знавшая шпракх не хуже родного русского, молча страдала, слушая восхваления кхазадских буров, способных покорить любую скважину, и, гораздо менее иносказательные пассажи — герр Шульценбах, будем честны, особой образностью не блистал, всё конкретно. Красная, как свежесвареный рак, она машинально гладила Дубровского всё сильнее, стараясь при этом не видеть внутренним взором всего того, о чем пел проклятый гном. Внезапно музыка оборвалась, обрушилась тишина.

— Господи, хорошо-то как! — простонала Мария.

— Простите своевольство, моя добрая сеньора, но мне показалось, что эта музыка доставляет вам некоторые неудобства.

— Да уж… — пробормотала Лопухина, смущенно разглядывая несколько покрасневший от ее непрерывных прикосновений лоб спящего Володи. И — армейская привычка! — моментально взяла себя в руки: — Иньес! Что с музыкой, и почему ты говоришь при посторонних?

— Я поставила звуконепроницаемый барьер между водительской половиной и нашей. И теперь мы не слышим его штекин-шпиллен, а он не слышит нас. Я невидима, на спинке нашего дивана.

— Ясно. И всё же. Возможно, ты не в курсе некоторых особенностей Российского государства, но я сейчас объясню. В нашем Отечестве четыре основных типа административного устройства, каждый со своим укладом. Это опричнина — земли под непосредственным управлением Государя, Юридики, подчиняющиеся воле своего владельца — махровый феодальный пережиток, как по мне. Это сервитуты, пользующиеся некоторыми вольностями в обмен на специфическую службу — как раз в сервитуте мы с тобой сегодня и познакомились. Но большую часть страны занимает всё-таки земщина, где простые люди живут по очень простым и понятным законам. И один из этих законов прямо запрещает любое применение магии в земщине. Наказание — смерть, причем довольно неприятная. Это понятно?

— Совершенно, сеньора. Но, позвольте! Что есть магия? Воздействие человека на окружающую действительность, включая других людей, возможное благодаря использованию особой энергии, в просторечии именуемой маной. Не так ли?

— Так, — кивнула Лопухина. — Но пока я не вижу никаких противоречий. Нельзя нам с тобой в земщине колдовать.

— Противоречие в том, — торжествующе произнесла невидимая Иньес, — что я-то не человек, а, строго говоря, самодвижушийся автономный прибор, созданный маго-хтоническим способом. Следовательно, на таких как я, действие этого вашего закона не распространяется, и мы можем колдовать вообще где угодно!

— Нет, моя дорогая, — вздохнула Мария. — Слова твои звучат логично, спорить сложно. И, возможно, ты права настолько, что самый прожженный крючкотвор из судейских умоется потом и отойдет прочь несолоно хлебавши. Но дело в том, что я — опричный офицер, на службе Государя.

— Честь?.. — негромко спросила Иньес.

— Честь, — кивнула Мария.

— Все вопросы снимаются, — без тени игривости ответила домовая. — Барьер убрать?

— Нет уж, снявши голову, по волосам не плачут, — замешкавшись на мгновение, ответила корнет. — А уйдя в самоволку, глупо возвращаться трезвым — это уже армейская мудрость. Раз мы с тобой уже нагрешили, воспользуемся плодами нашего грехопадения по полной. Но впредь твердо прошу, Иньес: пока вы у меня на службе, вы — самая законопослушная домовая в Государстве Российском. Это понятно?

— Это понятно. Но как же шалить?

— Шалить вы теперь будете исключительно в сервитутах и юридиках, и только с моего ведома и разрешения. Говорю еще раз: я — боевой офицер, так что постулат «дисциплина — превыше всего» отныне касается и вас тоже.

— Слушаюсь, сеньора.

— Вот и отлично. Тем не менее, Иньес, я бы предпочла, чтобы наши отношения — при сохранении всего того, о чем мы только что говорили — не напоминали казарменно-уставные. Поверьте, мне этого и на службе с лихвой хватает. Давайте-ка начнем знакомиться. Расскажите мне о себе.

— Хорошо, моя добрая сеньора. Итак, родилась я в Сарагосе, в известной лаборатории, ныне не существующей… Насколько знаю, нас с братьями активировали одновременно, так что «старших» или «младших» среди нас не было: не считать же миллисекунды? Первые четыре месяца нашей жизни были временем обучения и испытаний, и, клянусь, это было самое счастливое время. Хосе тоже так думает, кстати. Мир вливался в нас — и бесконечным потоком данных, и, что самое главное, мы познавали его сами. Я не смогу передать вам, каково это — при всем словарном запасе, слов мне всё-таки для именно этого не хватит…

— И не надо, — мягко ответила Мария. — Поверь, я знаю, о чём ты говоришь, ведь у меня тоже было детство. Правда, оно всё же длилось несколько дольше, чем твоё. Но продолжай. Мне крайне любопытно, почему вообще ты девочка? Ведь домовые всегда — условно говоря, мужского рода.

— Я сделана по специальному заказу, — хмыкнула Иньес. — Достопочтенная сеньора Долорес Ордоньес-и-Вега-и-Санта Крус де ла Аточа прожила свои сто тридцать девять лет, тщательно избегая мужского общества. Поэтому, когда она наконец решила завести себе помощницу, та была обязана ничем не напоминать мужчину. Учитывая статус, магическую мощь и прочие заслуги этой действительно незаурядной боевой магички, в лаборатории пошли ей навстречу — правда, как я узнала позже, они слупили с отнюдь не бедной сеньоры