тебя зависит абсолютно все, — говорю я, и мой голос становится стальным. — Я выпью зелье. Оно подействует не сразу, минут через двадцать, может, полчаса. Поэтому, ровно через полчаса ты должна поднять тревогу. Кричи, стучи в дверь, плачь, говори, что ты слышала крик, который доносился из моей кельи, странный грохот… что угодно! Твоя задача — разбудить этих сонных тетеревов за моей дверью и заставить их войти ко мне. Они должны найти мое «бездыханное тело». Ты поняла? Все должно выглядеть натурально. От твоего актерского таланта буквально зависят наши жизни.

Я сглатываю.

— Но и это не все, — мой шепот становится почти неслышным, напряженным. — После того, как они найдут мое тело и вынесут его за ворота, начнется самое сложное. Ты должна будешь вызваться помочь с погребением.

— Хорошо, — без колебаний отвечает Лиара.

— Когда закопают гроб, тебе нужно будет остаться у могилы одной. Любой ценой.

Я лихорадочно соображаю, какой предлог будет самым убедительным.

— Плачь, Лиара. Изображай безутешное горе. Скажи, что Эола была твоей единственной подругой. Скажи Агнессе, что хочешь остаться там подольше, прочитать все известные тебе молитвы. Скажи, что ты только сейчас поняла в чем состоит суть молитв, что они не только провожают души умерших, но и даруют тебе самой успокоение… что-то в этом духе. Агнесс еще та лицемерка, так сыграй на ее лицемерии, пусть она решит, что ты стала самой рьяной послушницей монастыря.

Я замолкаю, и до меня доходит вся чудовищность моего плана.

Я доверяю свою жизнь, свое будущее девушке, которую знаю всего один день. Если она испугается, если ее раскусят, если что-то пойдет не так — я просто задохнусь в деревянном ящике под землей.

Холодный, первобытный страх на мгновение сковывает меня.

Это безумие. Абсолютное безумие.

Но уверенный шепот Лиары из-за стены прогоняет страх, заменяя его решимостью.

— Я поняла. Не беспокойся, Эола. Я сыграю лучшую роль в своей жизни. Я заставлю их поверить. Я сделаю все, что нужно.

В ее голосе столько силы и отваги, что я верю ей. Безоговорочно.

После этого, мы быстро, шепотом, проговариваем ключевые моменты еще раз, а потом я беру в руки глиняную кружку.

Темная, почти черная жидкость в ней кажется вязкой, как сама смерть. Она пахнет сырой землей, горечью и безнадежностью.

Моя рука на секунду дрожит.

Перед глазами вспыхивает картина операционной, блеск стали, мое собственное отражение в стекле шкафчика с медикаментами.

Я — врач, который спас множество жизней. А сейчас я собираюсь совершить самый рискованный медицинский эксперимент в истории (по крайней мере, здешней), где подопытный — я сама.

Но потом я вспоминаю ледяные глаза герцога, злобную ухмылку Агнессы и ее шипящий шепот у моего уха. И колебания исчезают.

Я зажимаю нос, чтобы не чувствовать омерзительный запах.

Делаю глубокий вдох, зажмуриваюсь и залпом выпиваю ровно столько, сколько, по моим расчетам, должно хватить, чтобы умереть понарошку

Глава 9

Джаред

Я возвращаюсь в свой замок, когда приступ только начинается.

Сначала — легкий, почти безобидный зуд у крыла носа. Затем — едва заметное онемение щеки.

Я знаю эти предвестники. Я знаю, что за ними последует. Я успеваю дойти до своих покоев и захлопнуть дверь прежде, чем ад вырывается на свободу.

Первый удар — как раскаленная игла, которую вонзают мне под глаз.

Я сгибаюсь пополам, упираясь руками в стол. Дыхание сбивается.

Второй удар — словно разряд молнии, простреливающий от виска до самого подбородка.

Я стискиваю зубы так, что в ушах звенит. Но это бесполезно. Боль будто живое, существо, поселившееся в моей голове, и сейчас оно проснулось.

Но самое ужасное, что сквозь эту красную пелену агонии я снова вижу ее лицо.

Лицо Эолы.

Только не то, которое я помнил — гордое, упрямое, полное огня. Недоумевающее, удивленное, сбитое с толку. Стеклянные, ничего не понимающие глаза. Бессвязный лепет про какую-то «операционную».

Иначе как безумием это не назвать.

Самое настоящее безумие.

И от этого осознания к физической боли примешивается удушающая, черная ярость.

Единственный ключ к моему исцелению, единственный человек во всем мире, знающий секрет избавления от этого проклятия — сломан. Испорчен. Бесполезен.

Как она посмела? Как она только посмела?!

Я готов был осыпать ее золотом. Даровать ей титулы, земли, власть, о которой ее нищий отец-барон не мог и мечтать. Я, герцог Джаред Моран, Дракон Грозовых Пиков, был готов купить у нее свое исцеление. А она… Она посмотрела на меня своими дерзкими глазами и отказала. А когда я взял ее в жены — ее, на которую в другом случае даже не посмотрел бы — она просто сбежала. И, тем самым, бросила мне вызов.

Мне!

Этот ее сегодняшний выкрик… «Да что вы себе позволяете?!»… Он ударил по мне, как хлыст.

С такой же интонацией, с таким же огнем в глазах на меня когда-то кричала моя мачеха, прежде чем отец запер ее в северной башне. Это было когда мне исполнилось двенадцать лет и мое проклятье впервые проявило себя, а мачеха вознамерилась покончить со мной, чтобы облегчить страдания. Она хотела столкнуть меня с башни – ведь мой дракон еще не обрел силу и я не мог перевоплощаться полностью.

В результате, эта вспышка непокорности в Эоле… в той, кто должна была стать моим спасением, но в итоге которая стала пустым местом, взорвала что-то внутри меня.

И я не смог сдержаться — я ударил ее.

Ударил и не почувствовал ничего. Потому что передо мной была не моя возможная спасительница… передо мной была пустая оболочка, позорящая мое имя одним своим существованием.

И приказ, отданный Агнессе, который поначалу мне казался поспешным, теперь воспринимается необходимостью.

Я всего лишь избавляюсь от ошибки.

Горькая ирония обжигает нёбо похлеще самого дорогого вина.

Я столько лет искал того, кто избавит меня от страданий… но нашел ту, что приумножила их стократ. Эола дала мне надежду — самую жестокую из всех пыток — а потом вырвала ее с корнем, наслаждаясь моей агонией.

Что ж, она сама выбрала свою судьбу. Она сама посеяла семена своего безумия и своей смерти. И теперь ей пришло время пожинать этот урожай.

Боль медленно слабеет и я, тяжело дыша, подхожу к окну, рассеянно глядя, как тьма неохотно уступает место серому предрассветному свету.

Через пару минут приступ окончательно отступает, оставляя после себя лишь фантомную боль и звенящую пустоту.

Я разбит, измотан, и в этой