Есть силушка, есть. Ладно, дуй за пожитками, вернешься, тебе покажу твою комнату.

– Нет у меня пожитков, Макарий Ефимович. Все при мне.

– Небогато, небогато, – покрутил головой хозяин. – Ну ладно, тогда пошли.

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж, и Макарий Ефимович распахнул дверь и пропустил Гирша в комнату. В ней царил холод, как на улице.

– Невелика, прохладна, зато есть печка, – пробасил хозяин. – Дрова и растопка внизу, возьми сколько надо и протопи как следует. Тут Василий жил, мы после него убрали, полы вымыли, а топить не стали, не для кого было. Царствие небесное рабу Божию! – Он размашисто перекрестился. – Покойный хорошим человеком был, добрым, отходчивым. Вот только заложить за воротник норовил. Говорил я ему: Васька, завязывай, погубит тебя водка. Так и вышло. – Он тяжело вздохнул, еще раз перекрестился и продолжил другим тоном: – Завтракаем мы в полвосьмого, обедаем в два пополудни, ужинаем в семь. По-свойски, по-домашнему. Как часы пробьют, спускайся, бой по всему дому слышно. Работать начнешь завтра с утра, а пока устраивайся и живи, Григорий!

Гирш закрыл за хозяином дверь и осмотрелся. Небольшая комната, со скошенным потолком, платяным шкафом, кроватью с никелированными шариками на спинке, чугунной печкой, столом и стулом показалась ему царскими хоромами по сравнению с сарайчиком, в котором он прожил годы у реб Залмена.

Окно закрывала до половины белая занавеска. Узкая форточка была плотно притворена.

– Сказка, – прошептал Гирш. – Я, наверное, заснул в поезде и вижу сон о благополучном устройстве в Москве. Но больно подробный и явственный сон!

Он машинально поискал правой рукой пейс, который всегда крутил во время замешательства или размышлений. Пальцы прикоснулись к коротко остриженному месту, и тогда он понял, что это не сон.

Сбежав по лестнице, Гирш притащил охапку дров и растопил печку. Дверцу сперва оставил открытой, наслаждаясь теплом и смолистым запахом дыма. Когда огонь разошелся не на шутку и полешки начали трескаться, он прикрыл дверцу, присел на корточки и долго смотрел, как багровые искры сыпятся в поддувало.

Печка быстро нагрелась, и комнату наполнило тепло. Гирш повесил пальто в шкаф, подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску. Снаружи окно закрывала узорная решетка, продольные прутья соединялись поперечинами, выгнутыми дугой. Нижние концы поперечин были изящно закруглены, и с них свисали длинные прозрачные сосульки.

Окно выходило во двор. Сумеречное небо низко висело над заснеженными крышами домов, сараев и пристроек. С высоты третьего этажа хорошо просматривались красные кирпичные стены, серые печные трубы, черные полоски следов на свежем снегу. Озябший тополь под окном застыл, побелев от примерзшего инея. И никого, ни одной живой души.

Гирш стоял у окна, не в силах оторваться. Москва – вот она, как на ладони. Неоштукатуренная, бедняцкая – Москва простого люда и голодных ворон, та, в которой ему предстоит жить.

Он прилег на кровать немного отдохнуть и незаметно для себя заснул. Разбудили его тяжелые удары колокола. Раз, два – что это? Пожар, тревога? Гирш вскочил с кровати и тут вспомнил про часы. Вот что имел в виду хозяин: бой по всему дому слышно.

Стол в гостиной был накрыт на пятерых.

– Познакомься, дорогуша, – добродушно произнес Макарий Ефимович, обращаясь к сидящей справа от него плотной женщине, обложенной массивной грудью.

Та подняла голову, дрогнув двойным подбородком, и внимательно оглядела Гирша. Взгляд у нее был не злой, но и не добрый.

– Это наш новый приказчик, Григорий. Караим из… э-э-э, – он вопросительно посмотрел на Гирша.

– Бирзулы, – подсказал Гирш.

– Да-да, из Тмутаракани. А это моя дражайшая супруга Прасковья Потаповна.

– Ты уверен, что он не жид? – не стесняясь, спросила дражайшая супруга.

– Караим, дорогуша, караим, в паспорте написано.

– Хорошо, если так. А тебе, милый мой, – притворно ласковым голосом произнесла Прасковья Потаповна, обращаясь к Гиршу, – я вот что скажу. Взяли мы тебя на неделю срока. Если подойдешь, останешься дальше. Если нет – скатертью дорога. Все зависит от твоего прилежания и услужливости.

– Ты уж постарайся угодить Прасковье Потаповне, – улыбнулся Макарий Ефимович. – Не пужайся, она только с виду такая строгая, а внутри – мед сладкий, пряники печатные.

– Да ну тебя, – поджала губы дражайшая супруга.

– А вот и Даша, дочка наша! – воскликнул Макарий Ефимович.

В гостиную быстро вошла девушка, словно увенчанная высоко уложенными волосами орехового цвета. Длинное платье из золотистой плотной ткани ладно облегало плавные формы ее фигуры, подчеркивая небольшую, по-девичьи круглую грудь. Прозрачные серо-голубые глаза смотрели весело, прямой, чуть-чуть вздернутый носик над вишневыми губками был прелестен. Маленькая милая ямочка на белоснежном подбородке и алые, видимо с мороза, щечки делали ее совершено очаровательной.

– Иди ко мне, моя красавица! – поднялся навстречу Макарий Ефимович. – Дай щечки поцелую.

Девушка проворно подошла к отцу, чуть присела, подставляя щечки. Тот со вкусом и чмоканьем трижды приложился к обеим.

– Ой вкусно, ой сладко! – повторял Макарий Ефимович между поцелуями.

– Да ладно тебе, приказчика постыдись, – одернула его дражайшая супруга.

– А чего стыдиться-то? – возразил Макарий Ефимович, заботливо отирая щеки дочери желтым носовым платком. – Красоты не стыдятся, а любуются и завидуют!

Гирш во все глаза глядел на Дашу. Она действительно была само очарование, и он вдруг поймал себя на мысли, что, подобно Макарию Ефимовичу, тоже бы с удовольствием приложился к этим щечкам.

«Вот же ерунда, – одернул он себя. – Только это не хватало, завести шашни с дочкой хозяина. Прасковья Потаповна вышибет тебя отсюда в два счета. А остаться в этом доме очень хочется».

Пришел еще один приказчик, парень с длинной шеей, пустыми глазами слегка навыкате, тщательно, явно не без помощи масла, приглаженными волосами.

– Касьян, – неожиданно тепло произнес он, протягивая Гиршу руку. – Можно просто Коська. Вместе работать будем.

Улыбка у него была добрая, и Гирш сразу расположился к приказчику. Настолько, что даже глаза показались не пустыми, а устремленными вовнутрь. Коська уселся рядом с ним за стол, Макарий Ефимович благословил еду, и кухарка внесла супницу с дымящимися щами.

Блюда разительно отличались от тех, которые Гиршу довелось пробовать. Он не мог решить, нравятся они ему или нет, вкус пищи был непривычным.

Гирш привык к куда более постной еде, бедность была тому причиной или законы кашрута, поди разбери. Ему все казалось слишком жирным и чересчур соленым. В наваристых щах плавали куски мяса с белыми полосками жира, на второе – каша, обильно политая маслом, и почти четверть курицы.

Ели молча, дочиста опорожняя тарелки. Коська налегал на хлеб, беря кусок за куском, а Гирш, с трудом доев свою порцию, ждал завершения обеда. Но не тут-то было! Собрав