бы разогреваясь, пару раз щелкнул ими над головой Гирша, пропел:

– Стрижем, бреем, карманы греем! – И ретиво взялся за дело.

Спустя десять минут все было кончено, Гирш расплатился, напялил осевшую до самых ушей шапку и вернулся на улицу.

Погода испортилась: веселые, крепкие хлопья сменил тающий липкий снег. В Бирзуле люди бы разбежались по домам и улицы опустели бы, а в Москве на непогоду никто не обратил внимания. Подражая москвичам, Гирш тоже сделал вид, будто падающий на щеки мокрый снег его не касается. Лишь иногда, словно стесняясь, он быстрым движением оглаживал лицо.

Спустя четверть часа Гирш вышел на Тверскую. Завидев на противоположной стороне улицы вывеску «Лавка колониальных товаров», он поспешил перейти дорогу.

– Поберегись! – заорал кто-то над самым ухом.

Гирш повернул голову и увидел рядом с собой морду косматой лошаденки, а за ней большие сани. Кучер привстал с передка и, занеся над головой кнут, белыми от бешенства глазами смотрел на Гирша. Тот рванулся и пред самым носом лошаденки выскочил на тротуар. Сани пронеслись мимо, Гриш успел разглядеть важную даму в салопе с меховым воротником и сидевшего напротив нее, спиной к движению, чиновника в фуражке с кокардой.

«Уф, вот не хватало в первый же день угодить под лошадь!» – подумал Гирш, прижимаясь спиной к кирпичной стене дома. Он постоял пару минут, переводя дыхание, а потом отлепился от стены, прошел немного и остановился перед витриной лавки колониальных товаров.

За толстым стеклом на темно-синем сукне были затейливо расставлены желтые банки сардин, зеленые, с длинным горлышком бутылки с прованским маслом, пузатые штофы с ромом, керамические горшочки с пряностями, чай и кофе в деревянных ящичках. Часть этикеток Гирш без труда прочел и понял, а часть была выполнена на незнакомых ему языках.

Предметы на витрине будоражили воображение. Банки сардин напоминали о золотых слитках, которые испанские галеоны везли с американских приисков. Над ямайским ромом незримо реял веселый Роджер, густая зелень бутылок с прованским маслом уносила в джунгли Амазонки. Вся муть, осевшая в памяти от чтения бульварных приключенческих романов, всплыла перед его мысленным взором.

Дверь лавки отворилась, и на пороге возник мужчина хозяйского вида, невысокого роста, с маслянистым лицом, опушенным изрядно поседевшей бородкой. Он был в теплой суконной сибирке, но без шапки и в мятых сатиновых штанах.

– Свечку в церкви поставь, – мягко произнес он, глядя на Гирша. – Видел я, как ты из-под саней сиганул. Чудом вывернулся! А мог запросто калекой сделаться!

Гирш пожал плечами. Он не хотел объяснять, что в церкви ни разу не был и про свечки ничего не знает.

– На витрину любуешься? – спросил хозяин.

– Да, любуюсь, – подтвердил Гирш. – Красивая витрина. Только не все понятно.

– А что тебе непонятно? – с интересом спросил хозяин.

– Что на ящичках написано. Буквы английские, а слова разобрать невозможно.

– Да как их разобрать, – усмехнулся хозяин. – Слова-то китайские, хоть и английскими буквами писаны. Сорта чая: лун цзин, бай му дань, да хун пао, тигуанинь. А в треугольных коробочках золотые типсы Цейлона. Мы эти чаи через Лондон выписываем, потому все по-английски. А ты что, понимаешь этот язык?

– Немного понимаю.

– А ну, заходи в лавку, покажу тебе кой-чего.

Воздух внутри был густо настоян на пряностях, пропитан кофе и корицей. Гирш чихнул от неожиданности, а затем, отдышавшись, несколько раз с наслаждением вдохнул ароматный воздух.

– Дыши-дыши, денег не стоит, – благодушно произнес хозяин, ставя на прилавок коробку, обтянутую серым сукном. На сукне черной краской были сделаны надписи.

– Можешь прочитать, что тут написано? Заказали бергамотовый чай, а пришло непонятно что.

– Попробую, – ответил Гирш и принялся рассматривать коробку.

Перевод оказался простейшим, надо было просто знать значения слов, и больше ничего. Как раз то, что умел Гирш.

Выждав для приличия с минуту, чтобы не показаться легковесным торопыгой, он произнес:

– Ломтики вяленых яблок, красный и черный перец, корица в палочках, сушеная мята, гвоздика, имбирь, цедра апельсина, мускат.

– Так это же совсем другая посылка! – вскричал хозяин. – Мы заказали ее в Гамбурге, а прислали через Портсмут. Теперь все понятно!

Он с уважением посмотрел на Гирша.

– О, ты мне подходишь. Хочешь поработать в моей лавке?

– Кем?

– Приказчиком. Предыдущий, Василий, царствие Божие дураку, напился и заснул в сугробе. Вчера похоронили. Он матросом служил и набрался иностранных словечек. Помогал мне разбираться с товарами. Я-то сам ни черта в языках не петрю. Жить будешь у меня, столоваться тоже. Жалованьем не обижу. Согласен?

– Согласен, – еле выговорил Гирш, не веря свалившейся на него удачи.

– Давай паспортную книжку.

Пока Гирш стаскивал с плеч мешок, чтобы достать надежно упрятанный паспорт, хозяин вдруг что-то сообразил и спросил совсем другим тоном:

– Слушай, мил друг, а ты не из евреев будешь? Тогда не сладим.

– Нет, я не еврей, – спокойно ответил Гирш, ожидавший этого вопроса. – Я караим.

– О-о-о! Караимы на Москве изве-е-е-стны, – протянул хозяин лавки. – Знатные купцы, удачливые фабриканты. Вон, табачная фабрика «Дукат» им принадлежит. Ты к ним в молельню ходишь?

– Нет, я только сегодня приехал в Москву. Мы трокские караимы, из Литвы, а те, видимо, из Крыма.

– А-а-а, тогда другое дело. Ну-ка, давай уже паспорт.

Гирш вложил в протянутую ладонь паспортную книжку. Хозяин быстро пролистал ее и удовлетворенно улыбнулся.

– Вот и славно! Как тебя кличут-то, парень?

– Григорий Херсонский.

– А почему в паспорте Гирш написано?

– Мои родители рано умерли. Поехали в Бирзулу на заработки, но отец под поезд угодил, а мать от горя сразу после него ушла. Я ничего этого не помню, маленький был. Меня подобрала семья еврея-сапожника. У них я и вырос, а исправник, когда паспорт выдавал, по ошибке записал Гиршем вместо Григория. А переписать не захотел, мол, бланков лишних нет.

– Да он хотел, чтоб в лапу ему дали, неужто не понял! – вскричал хозяин.

– У меня денег на взятку не было, – пожал плечами Гирш, много раз репетировавший эту речь. – А сапожник тоже нищий, с хлеба на хлеб перебивается с большой семьей. Так я и стал Гиршем.

– Гриша, значит, Гришка. Повезло, что исправник по ошибке евреем тебя не записал. С таким волчьим билетом вид на жительство получить невозможно и на работу никто не возьмет. Ладно. – Он протянул Гиршу руку: – Меня кличут Макарием Ефимовичем Сапроновым. Не Макаром, а Макарием, не путай!

– Не перепутаю, – заверил Гирш, осторожно прикасаясь пальцами к протянутой ладони.

– Да тушуйся, жми, как мужчина, вот так, – пробасил Макарий Ефимович, крепко сжимая пальцы.

Правая рука Гирша, приученная часами сжимать молоток, невольно ответила на пожатие. Хозяин чуть скривился.

– Ого, да ты молодец!