— Я не уверен, что это вообще съедобно, — с отвращением пробормотал он и отложил ложку.

— У тебя нет выбора, — сухо констатировала я, глотая очередную порцию. — Не будешь есть — просто помрешь. Быстро и без лишнего героизма.

Он неуверенно отправил ложку в рот, и его лицо тут же исказила судорожная гримаса. Рвотный рефлекс сработал мгновенно — он резко наклонился и выплюнул всë обратно в тарелку, сдавленно кашляя.

— Бу, какой нежный, — язвительно протянула я, уже почти доев свою порцию. Эта серая жижа была знакомой, почти домашней по сравнению с тем, что приходилось есть в голодные месяцы.

Он, бледный и подавленный, принялся грызть сухарь, обильно запивая его мутной жидкостью, с гордым названием «чай». Сухарь, надо признать, и впрямь выглядел не так устрашающе, как каша.

— Держи, — протянула я ему свой сухарь.

Он отрицательно покачал головой, смотря на меня с глупым выражением.

— Да бери, я и так наелась, — буркнула я, сунув ему сухарь в руку почти силой. Он удивленно посмотрел на свою руку, словно я совершила необъяснимый поступок.

Закончив с этой жалкой трапезой и сдав подносы тучной, апатичной женщине в форме цвета грязного снега, мы потоком вывалились из столовой. Мы не знали, куда идти, и просто позволили общей массе увлечь нас за собой. «Солнышко» неотступно держался рядом, словно испуганный щенок, видимо, почувствовав во мне хоть какую-то опору. Я едва сдержала усмешку от этой абсурдной мысли.

— Ты чего? — нервно спросил он, заметив мою ухмылку.

— Да так, — отмахнулась я.

Толпа вынесла нас на плац. И от открывшегося вида дыхание перехватило.

Это была гигантская, утрамбованная земляная площадка, окружённая высоким забором с колючей проволокой. По углу стояли ржавые снаряды — гири, манекены для штыкового боя с облезлой краской. Но самое жуткое не это. По всему плацу, словно шрамы на теле, зияли свежие воронки, а кое-где земля стала неестественно черной, будто выжженная кислотой. Это место не готовило к войне. Оно ею уже жило. Каждый сантиметр земли здесь кричал о насилии, и становилось ясно, что «тренировки» будут явно не для галочки.

5. Сто шесть

Наш мучитель уже поджидал нас. Он стоял на плацу, застыв как скала. Рядом с ним лежала какая-то насыпь из белых камней, но сейчас она казалась просто странным украшением этого места пыток. Он равнодушно оценил наше сбившееся в кучку отделение, и на губах заиграла едва заметная усмешка.

— Построиться! — снова резко закричал он, заставляя всех вздрогнуть. — Шеренга, интервал два шага! Быстро!

Мы засуетились, толкаясь и пытаясь создать подобие строя.

— С сегодняшнего дня ваши тела принадлежат мне, — начал он, медленно прохаживаясь перед шеренгой. — А я не терплю слабаков. Лучший способ узнать, на что это тело способно — проверить его на прочность. Сейчас вы начнёте пробежку по периметру плаца. Будете бежать, пока ваши легкие не начнут гореть огнем, а ноги не перестанут вас слушаться.

Он сделал небольшую паузу, заставляя нас нервничать ещё больше.

— Я буду стоять здесь и записывать номера тех, кто показывает лучший результат. Сильнейшие получат... моё внимание.

При этих словах я машинально опустила взгляд на свою грудь. На гимнастерке, поверх грубой ткани, был пришит номер. «106». Сто шестая. Не имя, не человек. Просто число.

— Слабейшим — дополнительные тренировки. А теперь... — он резко свистнул, и этот звук пронзил уши. — Бегом марш!

Толпа рванула с места, подняв облако пыли. Бег по неровной, ухабистой земле был пыткой с первых же метров. Вскоре ровный строй распался. Кто-то вырвался вперед, кто-то сразу начал отставать, хватая ртом влажный воздух. Я бежала где-то в середине, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на спине тут же выступил ледяной пот. Сбоку от меня, тяжело дыша, бежало «рыжее солнышко». Его лицо стало багровым, а на лбу выступили капли пота.

Мы бежали круг за кругом. Сначала десять минут, потом двадцать. Кто-то уже начал спотыкаться, кто-то замедлялся, получая за это грубый окрик.

Глава нашего отделения неподвижно стоял на своем месте, прислонившись к столбу. В его руках был простой чёрный планшет с зажатым листом бумаги, на который он что-то неспешно выводил тупым карандашом. Он не следил за каждым в отдельности. Его взгляд скользил по бегущей массе, а карандаш периодически останавливался, делая короткую, резкую пометку.

— Не останавливаться! — рявкнул он, когда один из парней чуть затормозил, чтобы перевести дух.

Это не бег. Это пытка, своеобразный отбор на выносливость. И он с холодным любопытством наблюдал, кто из номеров сломается первым. Я сжала зубы, пытаясь не смотреть на других, сосредоточившись только на своих ногах.

Стресс и бессонная ночь давили на плечи тяжелым грузом. Бок начало колоть, а ноги наливались тяжестью, но я продолжала бежать, движимая лишь упрямством. Я сильная. Я справлюсь. Эта мысль стучала в такт ударам сердца.

Внезапно «Солнышко» рядом со мной будто обновился. Его дыхание выровнялось, шаг стал увереннее. Меня это задело за живое. Собрав всю волю в кулак, я выровнялась с ним. И тут его губы тронула улыбка — незнакомая, искренняя, от которой у меня вдруг перехватило дыхание сильнее, чем от бега.

Мы бежали плечом к плечу, и это молчаливое братство придавало сил. Я заметила номер на его груди — «100». Счастливчик.

Я пыталась дышать через нос, ловя рваный ритм, но тело предательски сдавалось. Ноги уже не слушались, двигаясь на чистом автомате. В боку снова заныла острая, колющая боль. Хотелось остановиться, рухнуть на землю, но я гнала слабость прочь.

И вдруг — мощный удар в спину. Я не успела даже вскрикнуть, полетев лицом вниз в жидкую, холодную грязь. Она забилась в нос, в рот, противная и влажная.

— Эй, ты урод! — тут же раздался голос рыжика. Я почувствовала, как кто-то присел рядом. — Ты как? Подняться можешь?

Я приподняла лицо, пылающее огнем. Кожа на щеке была содрана о камень. Рыжий сидел на корточках, протягивая руку, в его глазах читалась искренняя тревога.

— Номер сто, не останавливаться! — прозвучал ледяной окрик.

Рыжик метнул взгляд на командира, потом на меня, неуверенно поднялся и, бросив полный извинений взгляд, побежал дальше.

Поднявшись на локтях, я увидела его — того самого лысого бугая. Он бежал дальше, и на его лице застыла довольная ухмылка. Вот же…