потрёпанное серое одеяло, подушка отсутствовала, а рядом лежала бесформенная грубая форма.

Проходя мимо храпящего мужчины, я краем глаза заметила рыжего. Он не спал, лежал на спине и тупо пялился в потолок, словно пытался просверлить в нем дыру.

— Эй, солнышко. Как тебе новая постелька? — колко бросила я, срывая на нем злость за многочасовое стояние на холоде.

Он лишь зыркнул на меня исподлобья и резко отвернулся в другую сторону.

Я подошла к своей койке и подняла одежду. Это было нечто. Я точно утону в этих штанах и куртке, сшитых явно для здоровенного мужчины. Ткань пахла плесенью и старостью. Не долго думая, я быстро скинула свою ночную рубашку и запрыгнула в это недоразумение. Рукава свисали далеко за кисти, а штанины волочились по грязному полу. Пришлось несколько раз туго закатать их, чтобы хоть как-то передвигаться.

Мои длинные каштановые волосы спутались в колтун от ночного ветра. Я села на край жесткой койки и осторожно, пальцами, начала разбирать прядь за прядью, чувствуя, как по телу наконец-то разливается желанное, пусть и скудное, тепло.

Внезапно из репродукторов, вмурованных в стены, с оглушительным ревом взвыла сирена. Её звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, оглушил меня. Казарма мгновенно ожила. Молодые парни и мужчины с проклятиями и стонами поднимались с коек, кто-то начинал судорожно натягивать форму. Я же неловко отвернулась к стене, чувствуя жар на щеках — мне совсем не хотелось видеть это мелькание обнаженных, мужских тел.

— Десятое отделение, на построение у выхода! Пять минут! — прорычал знакомый хриплый голос нашего мучителя.

Мы, как стадо, потянулись к выходу, давясь в тесном проходе. Впереди меня оказался незнакомый широкоплечий парень с обритой головой и бычьей шеей. Он оглянулся, его взгляд скользнул по мне с презрительным любопытством.

— Что, ущербная, еще жива? Я думал, ты за ночь окочуришься,— бросил он, и его гортанный смех прозвучал глупо.

Я не стала тратить слова. Ответом стал резкий, точный удар моего стоптанного ботинка по его пятке.

Он резко шикнул от боли и остановился так внезапно, что я едва не врезалась в его широкую спину. Когда он обернулся, его лицо было искажено чистой, немой яростью. Я инстинктивно отшатнулась назад, понимая, насколько он больше и сильнее меня.

— Слушай сюда, дрянь, — он прошипел так тихо, что услышала только я. Его рука молнией метнулась к поясу, и в пальцах блеснуло короткое, отточенное лезвие. Он не стал замахиваться, лишь поднес его острие к моему горлу, едва касаясь кожи. Ледяной металл испускал холод, от которого сердце упало куда-то в пятки и замерло.

— Прежде чем сегодня лечь спать, хорошенько подумай… У меня есть вот это.

Парень мерзко усмехнулся, увидев мой страх, спрятал лезвие и, толкнув меня в плечо, двинулся дальше. Я осталась стоять, чувствуя, как страх просачивается в меня.

Мы кое-как построились перед казармой, превратившись в неровную шеренгу замёрзших и невыспавшихся тел. Тот липкий страх, не просто коснулся меня — он укоренился где-то глубоко внутри, пустил ядовитые корни. Теперь я знала наверняка: этой ночью я снова не сомкну глаз. Быть прирезанной во сне кем-то из своего отделения… этой участи я не желала. Рука сама потянулась к горлу, к тому месту, где кожа все еще помнила призрачный, смертельный холод лезвия.

Наш мучитель медленно прошëлся перед строем, его берцы отбивали неторопливый ритм. Он наслаждался моментом.

— Внимание, новобранцы! —прозвучало громко и четко, без лишних эмоций. — С сегодняшнего дня ваша жалкая жизнь обретает структуру. Распорядок. Будьте благодарны. Сейчас — общая столовая. На поглощение пищевых масс у вас ровно пятнадцать минут. Затем — построение на плацу для первой вводной тренировки.

Он сделал паузу, давая нам осознать смысл сказанных слов.

— Что застыли, как столбы? Время пошло! —он рявкнул внезапно, и наша шеренга дрогнула, бросившись в сторону, куда он указал. — Опоздавшие — останутся без пайка. А голодным у меня на поле делать нечего.

Здание столовой стояло на самом отшибе, словно его тоже сторонились. Оно было сложено из того же темного, ржавого металла, что и казармы, но казалось еще более унылым. Едва переступив порог, я чуть не задохнулась — в столовой висел тяжелый, прогорклый запах пригоревшей каши и чего-то прокисшего. Мы, десятое отделение, вошли в числе первых, робко прижимаясь друг к другу. Сзади нас давило другое отделение — их взгляды буквально впивались в наши спины. Мне до смерти не нравилась их волчья стайность. Если наше отделение просто сборище случайных людей — щуплых, больных, испуганных, — то они были как на подбор: здоровенные, с накачанными плечами и безжалостными глазами. Стало ясно — их собрали вместе не просто так. Их отобрали. А наше отделение являлось лишь их жалким подобием.

Многие из наших, проходя мимо, бросали на меня усмешливые взгляды, когда я с подносом подошла к раздаче. Еда на тарелках выглядела еще отвратительнее, чем пахла: серая, склизкая каша с жирными разводами и рядом лежал темный, влажный сухарь. Но меня этим было не удивить. Чтобы выжить в нашей деревушке, приходилось есть и не такое.

С подносом в руках я замерла в растерянности. Столы вокруг постепенно заполнялись. Не долго думая, я направилась к самому дальнему столу, у стены, не сразу заметив, что он стоит прямо рядом с огромным мусорным баком, от которого шел тот самый кислый запах. Что ж, даже хорошо. По крайней мере, ко мне вряд ли кто-то захочет подсесть.

Но не тут-то было. Мое «рыжее солнышко» топталось у раздачи, уже получив свой паек. Он беспокойно водил глазами по залу, ища свободное место. И когда его взгляд наткнулся на меня, он почему-то тяжело вздохнул, словно собираясь с духом, и медленно поплелся в мою сторону.

— Можно? — его голос прозвучал выше, чем я ожидала, почти мальчишеский. Сколько ему вообще лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Выглядит очень молодо.

— Падай, — коротко бросила я, засовывая в рот полную ложку этой отвратной жижи. Он поморщился, глядя на меня, и нерешительно опустился на скамью напротив.

При свете я лучше разглядела его лицо. На переносице и щеках целая россыпь веснушек. Он уставился на свою тарелку, словно перед ним не каша, а чашка с ядом, и начал вяло ковыряться в ней ложкой, явно не решаясь отправить ее в рот.

— Ешь, — равнодушно бросила я, — просто представь, что это жареная свинина или золотистая картошечка.— в моем голосе звучала язвительная усмешка над этим