уничтожить одновременно, — Мать сделала лёгкий, бесшумный шаг ближе, и пространство вокруг неё сгустилось. — Ворг хотел тебя приручить, посадить на цепь. Я предлагаю нечто иное. Договор.

Верея ахнула, и этот звук был полон не столько удивления, сколько глухого, бессильного отчаяния, осознания, что всё, даже горе, становится разменной монетой в игре, правил которой они не знали.

— Первый Договор, на котором держался этот город, устарел, прогнил насквозь, — холодно, как приговор, констатировала Мать. — Старые боги, подобны динозаврам. Их время уходит, и они тянут за собой в трясину всех. Я же смотрю в будущее. В тебе, — её взгляд снова упёрся в Лидию, — я вижу затравку. Кристалл, вокруг которого может вырасти новая, иная реальность.

— Предлагаю вам троим занять место, которое по праву должно быть вашим в новом порядке, — поправила она себя, и взгляд, холодный и взвешивающий, как безмен, скользнул по Дмитрию, оценивая его потенциал, его скрытую мощь, его усталость от изгнания.

— Тебе, Лидия, — стать не божеством, не идолом, а Сердцем. Ядром новой паутины, что опутает этот город и заменит собой старую, обветшавшую паутину. Мы дадим тебе защиту, доступ к архивам, знания, о которых ты и не мечтала. Мы научим тебя не подавлять твой дар, не бояться его, а направлять. Взамен ты станешь живым гарантом нового баланса. Нашего баланса.

Она повернулась к Верее, и в её позе, всегда безупречно прямой и неприступной, появилась едва заметная усталость, тяжесть материнства, отягощённого властью.

— А ты, дочь моя, перестанешь быть беглянкой, играющей в мятеж. Вернёшься в лоно семьи не как провинившаяся овца, а как полномочный посол. Мост между миром, который отжил, и миром рожденного в муках. Боль не оправдание для слабости. Но её можно закалить, как сталь, и превратить в острое лезвие. Я научу тебя. Я покажу как.

И наконец, её внимание, подобное прицелу, полностью сосредоточилось на Дмитрии. Он стоял, всё ещё защищая своей спиной Лидию, но его , прежде уверенная и воинственная поза, потеряла часть былой твёрдости, проступила неуверенность человека, стоящего на краю пропасти, за которой маячил призрак былого величия.

— А вас, герцог Бродский, усталая система, которую вы пытались оспорить, вышвырнула, как отработанный шлак. Но новая система, которую я строю, ценит сильных. Ваше место — в Совете Старших. Не в качестве опального изгнанника, чьё кресло вот-вот займёт какой-нибудь услужливый щенок... — она сделала крошечную, но значимую паузу, и её взгляд на мгновение скользнул по Лидии, — ...а в качестве преемника покойного Ричарда Безупречного. Да, герцогиня, тот самый удар, что ты нанесла ему в гроте, оказался смертельным. Амбиции перевесили осторожность, и пал он от руки того, кого считал всего лишь инструментом, расходным материалом. Вакансия главы его фракции... открыта. И нам нужен человек, который знает истинную, кровавую цену этой власти и понимает, кто на самом деле держит её нити. Вам предлагаю вернуть не просто статус. А обрести его вновь — но уже на своей шкуре, зная его изнанку.

Слова её падали, как отполированные, холодные камни, в гробовую тишину кабинета. Дмитрий не шевельнулся, но его пальцы, всё ещё сжимавшие край каминной полки, разжались на секунду, будто ощущая призрачную, но желанную тяжесть утраченной власти, лежащую на ладони. Возвращение в Совет... Место Ричарда. Того, чья смерть отчасти, лежала теперь и на их совести. Глоток ледяного, спёртого воздуха обжёг лёгкие. Где-то в глубине, внизу живота, сжалось давно забытое, горьковато-сладкое, ядовитое чувство — предвкушение мести, торжества, восстановления справедливости, замешенной на чьей-то смерти. Он посмотрел на Лидию, поймал её взгляд, и в нём читалось тоже сложное, гремучее чувство не радость, но мрачное, неизбежное удовлетворение от сведения одного из смертельных счетов.

— А Григорий? — тихо, но неотступно, словно шило, вонзающееся в нарастающее напряжение, спросила Лидия, не отводя взгляда от Матери. — Его смерть просто... списывается со счетов? Становится этой самой «платой за переход»? Очередной статьёй расхода в ваших бухгалтерских книгах власти?

— Смерть Григория, — Мать снова посмотрела на разбитые очки, и в голосе, ровном и металлическом, не дрогнула ни одна нота, ни одна полуинтонация, — это трагический, но необходимый элемент перехода. Война, которую вы начали, пусть и не объявляя её, требует жертв. Мы можем либо бесконечно оплакивать павших, либо сделать так, чтобы их жертва не была напрасной и принесла реальные, осязаемые плоды. Мой вариант предлагает последнее. Григорий стремился к знаниям, к разгадке тайн этого мира. При нашем союзе его исследования, его наработки не канут в лету — они лягут в основу фундамента нового мира. Это будет лучшим памятником.

Она выдержала паузу, давая своим словам, как медленному яду, просочиться в самые потаённые, тёмные уголки их сознания, туда, где живут не осознанные, подавленные амбиции и малые, но такие уязвимые слабости. Она не предлагала утешения, она предлагала транзакцию, где их горе и их вина обменивались на силу и положение.

— Вам не нужно отвечать сейчас. Я не требую сиюминутной клятвы. У вас есть время. До рассвета. Подумайте. Взвесьте. Примите моё предложение — и вы получите всё: силу, чтобы отомстить тем, кто действительно виноват, власть, чтобы больше никогда не быть пешкой в чужой игре, и... законное, признанное место у руля новой эпохи. Откажетесь... — небрежно, почти с презрением, мотнула головой в сторону окна, за которым лежал враждебный, тёмный, неспящий город,

— ...и я оставлю вас на растерзание старому миру, тому, что был до вас. Уверяю вас, его методы куда менее цивилизованы, чем мои. И куда как более болезненны. Они не станут предлагать договор. Они сожрут вас без остатка.

Сказав это, Мать развернулась с неестественной, почти бестелесной плавностью и бесшумно вышла из кабинета, оставив за собой не шлейф духов, не запах, а лишь ощущение ледяной пустоты, разрежения и тяжести невыносимого выбора, в котором горький порох мести был приторно смешан со сладким, дурманящим мёдом обещанной власти.

Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Тишина вернулась, вновь заполнила пространство, но теперь она была иной — густой, взрывоопасной, начиненной до предела ядом соблазна и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Она давила на виски, шептала на ухо соблазнительные кошмары.

Верея не двигалась с места, сжимая в онемевших пальцах свинцовый футляр, в котором вдруг почувствовалась не сила, а тяжкая обуза, ярмо. Затем, медленно, как во сне, как лунатик, она опустилась в ближайшее кресло, сгорбилась, склонилась и закрыла лицо руками, спрятав его от мира, от этого