Услышав свое имя и неприятное слово «ветеринар», пес навострил уши и изобразил жалостливый взгляд.

— Да ладно тебе! Ладно! — усмехнулся Анатолий Витальевич, почесывая лобастую морду. — Доктор тебе только когти стрижет. Нечего строить из себя страдальца!.. Вы уж, господа, не обижайтесь, что в секрет свой не посвятил! — Терентьев снова обратился к друзьям. — Не хотел вас и Савушкина в историю втягивать. Знал наверняка, что вы мне в помощники запишетесь…

В общем, отсиделся я, покуда ажиотаж вокруг моей персоны не поутих, и пришел к нашему чудаку Петушу. Алвис Екобсович хоть службу при судебном морге и оставил, связи там не потерял. К нему нынешний судмедэксперт до сих пор за советами ходит… Я и решил через это его полезное знакомство отследить подходящие почерку фантома случаи.

Долго ждать не пришлось. Меньше чем через неделю на прозекторский стол попали пятеро убиенных из собеса, и все обстоятельства их расстрела аккурат на невидимку указывали.

Просмотрел я список жертв и узнал одно имя. В пятнадцатом году этот типчик вместе с напарником-адвокатом по фамилии Косторецкий провернули аферу. Полотно воровали, что за казенный счет для нужд инвалидов и сирот заготовлялось. Под суд тогда не пошли, откупились, сволочи, но имена их я запомнил и решил к адвокату с вопросами наведаться.

Нагрянул к нему без приглашения, а он мне даже что обрадовался. Я, говорит, господин Терентьев, сам к вам идти хотел, потому как сведения имею доподлинные о двух душегубах, но официально заявить на них не готов, так как не уверен в компетенции большевицкой милиции, да и мести злоумышленников опасаюсь. Вот если бы вы меня выслушали, и все в таком духе…

— Он вам, часом, не про двух комиссаров рассказал? Про Балыбу и Янсонса? — предположил Руднев.

— Нет, Дмитрий Николаевич, не угадали! Эти герои в моей повести появятся чуть позже, — возразил Терентьев и продолжил: — Я порыв адвокатишки, само собой, одобрил, хотя прекрасно понимал, что он, сукин сын, наверняка мне каких-нибудь своих конкурентов-махинаторов сдать пытается. Давай, говорю, гражданин Косторецкий, изливай душу смело, я тебя миру[142] не сдам. Тот почти в слезы кинулся. Вы, говорит, ваше высокоблагородие товарищ Терентьев, глумиться изволите, а у меня горе, я друга потерял, человека уважаемого, вам небезызвестного, самого председателя комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена. Удивился я, какой такой председатель? Нет среди моих знакомцев такого. Да как же, рыдает адвокат, неужто вы, гражданин коллежский советник, герра Киршнера не помните? А-а, говорю, так бы и сказал, пройдоха-Киршнер, перекупщик краденых ценностей и контрабандист. Разве ж он помер? Косторецкий еще пуще убиваться начал. Да как же вы не знаете, причитает, средь бела дня злодеи на ножи поставили. Такого человека сгубили! Кто ж его так и за что, спрашиваю. Ну, тут адвокат и сфискалил[143]. Дескать, имеет точные сведения от проверенных людей, что убийство его сотоварища произошло по наущению некого Баврина, подославшего своих подручных головорезов — Власия Конькова и Капитона Зябликова. Знаете таких?

— Только Зябликова, — покачал головой Дмитрий Николаевич, — это бывший филер охранного отделения, в убийстве которого меня подозревали. А кто такие Баврин и Коньков?

— О-о! — протянул Анатолий Витальевич. — Примечательные персонажи, я вам доложу. Власий Коньков в конце шестнадцатого проходил по нашей сыскной картотеке. Очень неоднозначная личность: настоящий герой войны, бывший пластун[144], полный георгиевский кавалер, комиссованный после нескольких тяжелых ранений и сменивший солдатскую шинельку на вполне себе презентабельный пиджак, справленный на завидное жалованье начальника личной охраны фабриканта-миллионщика Баврина. Сам же Баврин имел репутацию исключительно скверную. Прямых обвинений против него никогда не выдвигалось, но злодейств на его счет приписывалось немало: тут тебе и подожженные склады конкурентов, и запугивание несговорчивых чиновников, и даже несколько показных убийств. Организовывали и осуществляли все эти акции не кто иные, как отставной пластун Коньков и разжалованный за воровство филер Зябликов, но ни улик, ни тем более свидетельских показаний против них добыть нам ни разу не удалось.

— Если никто никогда Конькова и Зябликова за руку не хватал, откуда Косторецкому было знать, что это они Киршнера убили? — спросил Белецкий.

— У меня возник тот же вопрос, — поддержал Терентьев. — Адвокат давай юлить. Мол, многоуважаемый герр Киршнер как председатель какого-то там комитета организовывал для европейского пролетариата выставку сокровищ Исторического музея, а Баврин — негодяй и барыга — на те ценности глаз положил и всячески склонял товарища Киршнера к хищению народного добра. Киршнер — человек кристальной честности, — само собой, ни в какую не соглашался, через что и пострадал. Будет, говорю, Косторецкий, свистеть, я тебе не ветошный[145]. Хочешь моей помощи против Баврина, рассказывай, как взаправду дело было. Но адвокат свое гнет. Тогда я решил, что пора его припугнуть.

Экий ты дурак, Косторецкий, говорю, врешь о грешках своих, когда тебе о душе впору задуматься. Вон как смерть накурников твоих косит, небось ты у нее следующий на очереди. Напрягся адвокат, спрашивает, кого же это я имею в виду, кроме Киршнера. Да как же, удивляюсь я, а дружок твой из богадельни, с которым вы немощных да убогих обирали? Он нынче чин чинарем в мертвецкой лежит с головой простреленной. И рассказал я адвокатишке свои соображения про наемного убийцу. Тот аж лицом позеленел с перепугу. Тут я его к стенке и припер.

Мне, говорю, до ваших делишек дела нету, я убийцу-невидимку поймать желаю. Если ты, Косторецкий, хочешь, чтобы я это сделал раньше, чем он до тебя доберется, у тебя прямой интерес мне помочь и рассказать все, что тебе по этому вопросу известно.

Больше упрашивать себя адвокат не заставил и поведал мне о том, как они с Киршнером и собесовцем наладились экспроприированное добро красть и за кордон сплавлять. Вот тут-то я про ваших Балыбу и Янсонса узнал. Эти двое тоже в их шайке значились. Схема у гадов была четкая! Собесовец, имевший доступ, считай, ко всем домовым книгам, подрядился наводчиком. Чекисты с его прицела обыски несанкционированные учиняли. Киршнер ценности по каналам своим покупателям и перепродавцам за границу отправлял, а Косторецкий под это добро всякие там бумаги выправлял — оценочные листы, купчие, дарственные и прочее, чтобы законность происхождения ценностей подтвердить в том случае, если вдруг настоящие собственники вздумают в европейские суды жаловаться и возврат своих сокровищ требовать. Предприятие их поганое процветало, а тут и еще оказия подвернулась.

С полгода назад к Киршнеру обратился директор Исторического музея с просьбой помочь эвакуировать за кордон коллекцию ценностей, являвшуюся партийной заначкой на черный