— И оба брата участвуют в бизнесе? — спросил я.

— Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых — двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, — пояснил Вернер.

— А почему бы и нет? — вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. — Он умеет делать деньги, а остальные — только тратить.

— Ты его никогда не любил, да, Берни? — спросил Вернер. — Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

— Я его почти не знал, — ответил я. — Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

— Такой грязный, захламленный двор был, — вспомнил Вернер — скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. — А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. — Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. — Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

— Это был настоящий берлинец, — продолжил дальше я. — Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь — пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

— Ты говоришь о части его бизнеса — об автоперевозках, — вставил Вернер. — Так это была лишь малая часть всего дела.

— Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

— На транспортных перевозках он только терял деньги, — подчеркнул Вернер.

— Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, — продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

— Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

— Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

— Сейчас такие времена пошли, — поддержал беседу Вернер. — Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

— Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

— Завербовать? — Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. — А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

— Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

— И кто будет пытаться сделать это?

— Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств — возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

— Да, это большой шанс, — зло произнес Вернер, — большой шанс на удачу. И Фрэнк Харрингтон и все прочие, которые мазали меня грязью все эти годы, получат новый предлог марать мое имя и дальше.

— Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, — успокоил я его. — Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это — о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

— И восточная часть деревни, и западная?

— О чем это вы тут говорите? — осведомилась Зена, вернувшись с кофе. — Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

— Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, — извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

— Так вы о Штиннесе, да? — снова спросила она, взяв в руки свой кофе — крепкий и без сахара — и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

— Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, — сообщил ей Вернер.

— Ты имеешь в виду — завербовать, чтобы он работал на Лондон? — захотела уточнить для себя Зена.

— Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое — когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.

— Примерно одно и то же, — живо возразила Зена.

— Нет, тут большая разница, — продолжал объяснять Вернер. — Когда вербуют в шпионы обычного человека, то ему