Когда беру оружие я, лишних уже нет на площадке.

— К барьеру, господа, — командует подполковник, тяжело вздохнув.

Олег развернулся первым и неуклюже поковылял, опираясь на трость, как дед, уже не заботясь о красивом шаге, как прежде.

Секунданты щедро намерили нам по пятьдесят шагов от центра до дальнего барьера. И по двадцать назад до ближайшего. Пятьдесят и тридцать метров между стрелками, если я пойду навстречу. Если после первых выстрелов оба промахнутся.

Секунданты громко отсчитывают шаги своих товарищей.

Иду, чувствуя на себе столько взглядов… наверное, легче было со знаменем и пропоротой ступнёй пройти торжественным маршем. Чем сейчас.

Встаю на линию, разворачиваюсь. Позиция в пол–оборота, как учили. Румянцев всё ещё ковыляет до своей черты, но вскоре тоже встаёт на позицию. С его стороны роща гуще. Надеюсь, там выставлено оцепление, чтобы случайный человек не словил пулю.

Ненависти к этому жалкому мужчине больше нет. Теперь в моих глазах он ещё больше скатился. Проскочила мысль, что хочу пристрелить его просто, как бесполезную, бешеную собаку.

Смотрит в ответ, щурится. Примеряется.

Смазывается его фигура, и время, будто замедляется, заглушая людские звуки. Острее осязается порыв ветра, что тревожит волоски на коже, в уши врывается шелест травы, следом листьев позади. Раздаётся далёкий протяжный гул от парохода, я словно там, вижу его, но в голове булькает, будто сижу в кабине меха под водой… Вырывает с пробуждением резкий крик нависшей над головой чайки.

Я снова здесь, пред своим противником. Он всё ещё держит револьвер опущенным.

Секунданты расходятся к центру и в стороны подальше с линии огня.

И вскоре раздаётся от подполковника:

— Начинайте!

Слышу, как одна фрейлина рухнула в обморок. Но никому до неё не оказалось дела.

Румянцев поднимает пистолет, пока я медлю. Что ж. Его выстрел первый. Я жду, пока он целится, вытянутая рука едва заметно колеблется, ствол оружия вырисовывает траекторию. Щурится, моргает, его подбородок начинает подрагивать. При этом рука, опирающаяся на трость, также дрожит, будто он вот–вот упадёт. Но нет!

Выстрел!

Грудь проморозило в тот же миг, но следом я услышал стук пули о ствол дерева за спиной, и сразу отлегло. Три женщины ахнули с пригорка. Поймал себя на мысли, что даже не дёрнулся, не дрогнул. Встал статуей. Наверное, потому что уже «стреляный казачок».

Никто из зрителей не говорит открыто. Но шепчутся между собой.

— Промахнулся… не попал… мимо…

Оппонент опускает пистолет и смотрит удручённо. Теперь моя очередь, товарищ штабс–капитан. И я поднимаю пистолет, отвожу курок и целюсь в сердце. Мушка–целик, всё, как учили. Рука моя твёрдая, цель никуда не уйдёт. Плавный спуск.

Жму на спусковой крючок. Медленно продавливаю его. И уже вижу, как Олег Румянцев дрожит всем своим телом. Вот же трус.

Выстрел!

Хитрец падает за секунду до этого! Рушится вниз с покосившейся трости. Пуля срывает лишь левый погон.

Татьяна завопила, как резанная, рот ей закрыл отец.

— Всё в порядке, промазал… — раздаётся в толпе. — Он сжульничал. Нет, просто не удержался.

Под гробовую тишину Олег поднимается лишь с третьего раза. Теперь не только я вижу, как он дрожит.

Встав на ноги, идёт на меня неспешно с кривой ухмылкой. После моего выстрела оппонент имеет право сократить дистанцию, чем и пользуется.

— Стойте, сударь! Барьер! — Кричит Михаил, когда Олег пересекает черту.

Он тут же встаёт, опомнившись, сделав лишний шаг.

— Андрей Константинович, вы вправе возразить! — Восклицает Михаил громко.

— Пусть стреляет! — Отвечаю ему и всем.

Свои десять метров он сократил, но это не сильно ему поможет. Если учесть, что пистолет в его вытянутой руке ходуном теперь ходит.

И, тем не менее, я затаил дыхание, когда почувствовал, как мой противник сжимает спусковой крючок.

Выстрел!

Пуля просвистела совсем рядом у уха. У меня даже волосы всколыхнулись. Надо же, я определённо недооценил его.

Выдыхаю. Больше нет желая медлить, иду к барьеру уверенной походкой, сокращая расстояние между нами ещё на десять метров. Поблажек не будет.

Прицеливаюсь под плач уже целой толпы дурных баб. Сейчас по–другому назвать их нельзя. Олег в моём прицеле дрожит весь и на ногах стоит едва–едва. Не желая больше попадаться на его уловки, опускаю револьвер чуть ниже, целясь в живот.

Выстрел!!

Пуля чётко врезается в мундир. И в первое мгновение кажется, что ничего не произошло. Но следом Олег сгибается и падает на бок. Штанина задирается, обнажая деревянный протез. Оппонент продолжает опираться на локоть, не желая умирать и сдаваться.

Со стороны зрителей истерия. Румянцева рвётся к брату, но кто–то придержал после слов моего противника.

— Позвольте! — Проревел Олег с болью. — У меня ещё есть право выстрела!!

Целится полулёжа. Не двигаюсь, чтобы достойно принять и этот выстрел.

Но его трясёт так, что равным поединок уже не назовёшь.

Олегу плевать. Он стреляет!! Пуля улетает куда–то вверх. Но на этом противник не останавливается! Жмёт на курок ещё, производя уже следующий!! Секунданты кричат о нарушении правил. А Олег выпускает весь барабан абы как. Завершается всё холостыми щелчками.

Осознав провал, Румянцев рушится на землю. Но продолжает держать револьвер в руке и смотреть на меня уже с безумием.

Он ещё жив. И я спешу к нему, не понимая, зачем это делаю. Просто ноги несут.

Успеваю вперёд всех, хочу зажать рану, чтобы он не терял больше крови. Но Олег бессильно отбивается, отмахиваясь револьвером. Хватаюсь за его оружие и ахаю.

Ледяное.

Отдёргиваюсь, как он огня, револьвер падает в сторону. Наши взгляды с Олегом встречаются. Я всё понял.

Вижу по губам, шепчет что–то бессильно.

Опускаюсь к нему. И слышу.

— Перед тем… перед тем, как отнять мою ногу оно сказало, что мстит за дурной язык. За память твоего отца… Сдохни, Сабуров, ты порождение ада.

Отшатнулся от него с накрывающим меня наглухо ужасом. Олег засмеялся гадко, а затем закашлял кровью. К нему подлетели люди.

А я сел на задницу и просто отполз, не чувствуя конечностей. Да и мира вокруг. От осознания истинных причин его гнева мурашками покрылось всё тело. И меня затрясло, как и Румянцева.

Потому что теперь знаю истинную причину его ненависти. Ведь всего–то стоит вспомнить строки:

«…Я бы и сама была готова вызвать на дуэль того, кто скверно отзываемся об отце. Невзирая на заслуги и титулы. Жаль, что я не мужчина…»

Эту записку от «Леди Т. С.» передали как раз после нападения на остров