взвыло. Как вновь растревоженная глубокая старая рана, отозвалось внутри тоской и болью. Почему же думал, что больше не люблю её? Противно от себя самого, от противоречивых ощущений. Потому что любовь не умерла, я это понял.

И вот мне уже стыдно от осознания истинных причин моих порывов.

Ведь это ради неё я сменил потёртый китель отца на богатый праздный костюм, ради неё я подкрепил себя богатствами и славой. Ради неё чувствую себя князем, который может ей что–то дать. Ради неё коплю в себе силу, с которой могу защитить от любого зла.

Но она даже не смотрит на меня, будто это её насмешка.

Мне сложно понять себя самого, я запутался. Осознаю это, когда чувствую её рядом.

На этом поле предстоящего боя все прочие очаровательные лица не важны. Свет падает только на встревоженный и прекрасный лик Татьяны. И если она всё ещё не ненавидит меня. То только потому, что надеется на выстрел брата.

И мне хочется её ненависти. Только тогда потеряю всякую надежду, которая рвётся из меня, как живая, вопреки здравому смыслу. Знаю, сердцу не прикажешь.

Если мне предстоит выбор, я с горечью вырву хоть руками из груди клок той части, где живёт Татьяна.

Подавив растерянность и чувства, я с лёгкой улыбкой и сдержанностью встречаю Наталью и Екатерину, чуть отстав, спешит и муж Екатерины граф Киселёв. Девушки едва успевают растерянно поздороваться, им приходится расступиться, потому что София тоже спешит ко мне.

Встревоженная, очаровательная, ещё более лучезарная в утреннем солнечном свете она — прекрасный повод, чтобы отвлечься мыслями. Неприкосновенностью своей манящая дева. Теперь я разобрался в своих чувствах хотя бы к ней, и понимаю, что желаю ею страстно обладать. Но не более.

Хотя и такое видится чем–то непомерно диким.

Но таким сладким в контраст горькому ожиданию смерти.

Поприветствовал её первым.

— Не ожидали меня увидеть, Андрей? — Спросила мягко, подступая совсем близко.

Да так, что я ощутил рычание её гвардейцев, исходящее из самого нутра. Если бы не вчерашняя угроза одного, они бы до сих казались мне простыми марионетками. Но я ошибался, это церберы.

Которых перекашивает, когда София вновь подаёт мне руку. Подаю в ответ, сжимает. Невинный на первый взгляд жест, который подзаряжает нас обоих.

— Очень приятная неожиданность, ваше высочество, — отвечаю галантно.

— Верю в вашу победу, — прошептала, глядя снизу вверх и закусывая сочную вздёрнутую губёшку.

Каков же стимул на подвиг!

Но всё до кучи. Вероятно, не получив от брата желаемого, Татьяна Румянцева спешит ко мне, и уже на подходе от неё раздаётся:

— Андрей Константинович, вероятно, вы не получали моего письма. Но я молю вас вновь, как здравомыслящего человека. Остановите эту бессмысленную дуэль.

— И как же ему её остановить, позвольте спросить, леди Румянцева? — Вмешалась София, повернувшись к ней лишь головой.

— Ему всего–то нужно извиниться. Сударь, вы же можете…

Не могу… выдержать этот взгляд. Он разгоняет моё сердце и смягчает его против моей воли. Аргументов много, но нет сил ей ответить. Зато они есть у принцессы:

— Покиньте площадку, леди Румянцева.

Тихо, но угрожающе.

— Хотите, встану пред вами на колени, — раздалось уже бесцветное.

И у меня ёкнуло в груди. Сжал зубы, возненавидев её брата ещё больше. За то, что он позволил ей так унижаться. За то, что стал причиной её боли.

Пришлось отвернуться, чтобы не видеть её слёз. Тихие всхлипы стали удаляться, потому что один из гвардейцев повёл её прочь.

Тем временем, будто здесь никого постороннего нет, секунданты начали отмерять расстояния барьеров и чертить палками, втыкая их в землю.

Небесная выругалась громко почему–то на всех своих меха–гвардейцев, присутствующих здесь, и двинула вверх на пригорок. Могу лишь предполагать, что именно из–за Софии, не стала подходить ко мне.

— Время господа! — Раздалось от Олега неожиданно жёсткое.

И в груди похолодело.

— Дуэлянты, на середину! — Объявил подполковник, поднимая на руки коробку. — А всех посторонних попрошу подняться с площадки или хотя бы уйти с линии огня.

Иду спешно к центру, желая быстрее покончить с этим. Вот почему дуэли стараются проводить без посторонних, и уж тем более без женщин. Потому что они душу рвут.

И без родителей! Наверху показался взмыленный отец Олега, граф Румянцев. Запыхавшийся старик, спотыкаясь, рванул к нам с криками:

— Одумайся сын!! Ты не прав!! Будь мужчиной, признай это!!

Но его придержали гвардейцы Софии на полпути и слуги. А сам Олег даже внимания не обратил на отца, будто его здесь и нет. Зато к графу подскочила Татьяна и стала рыдать ему прямо в китель, будто они уже родственника потеряли.

К чёрту все эти сопли. Мой мир сузился до коробки с пистолетами.

Только сейчас осознал, что очень мало тренировался в стрельбе.

— Протокол встречи, подпишите согласие, господа, — сует мне листочек Михаил, подложив под него папку.

Расписываюсь, не глядя, но успеваю уловить, что Олег свою подпись уже поставил.

— В барабанах по шесть патронов, — говорит второй секундант. — Оружие проверено, слово чести. Стреляете по очереди, но начать может любой. Стрелять на ходу нельзя. Желающий выстрелить должен остановиться, поднять пистолет и демонстративно прицелиться. После выстрела вне зависимости от результата он должен остаться на том же месте. Тот, кто стреляет вторым, имеет право подойти к самому последнему барьеру, и выстрелить в неподвижного оппонента. Раненый имеет право стрелять…

Секундант чеканит правила дуэли от начала и до конца, хотя мы оба их знаем.

— Перед началом дуэли я должен спросить, — начинает Михаил с надеждой во взгляде и дрожью в голосе. — Желает ли кто–то из участников обойтись без кровопролития и уступить. Желает ли кто–то извиниться?

— Нет, — бросает Олег нетерпеливо и скалится.

Теперь все смотрят на меня. Мне хочется так же ответить, но я даю ему шанс одуматься:

— Честь отца и его память — это самое дорогое, что есть у мужчины, — говорю негромко, но думаю, что слышат все. — Я знаю, что вы понимаете меня, товарищ штабс–капитан. Как и то, что выхода у меня нет. Однако, сударь, он есть у вас, ибо я не оскорбил ни вас, ни ваших близких. Если извинитесь, конфликт будет исчерпан.

Две секунды длится пауза. Олег смотрит на меня с ненавистью. А я в ответ просто рассматриваю его и пытаюсь понять, что же им движет.

— Мне не за что извиняться, сударь,