Зашла я тут на Алсуфьевский, черешни внуку купить, видала тех производителей. Раньше ряды от продавцов ломились — а теперь лишь кое-где сидят, ну и зачем было чёрных гнать, спрашивается? Сидит русская фифа за прилавком, губы красит. Я ей: почём черешня, девушка? А она: подождите, я занята! Уж вижу, чем ты занята, пр-р-р-роизводительница расейская… Докрасила, наконец, — восемьсот рублей, говорит. А подешевле? Восемьсот рублей. А если два килограмма? Восемьсот… Заладила, как попугаиха. Купила, что делать… Дома смотрю — так в низ пакета эта стерва гнилой да червивой накидала, сверху хорошей присыпала. Да разве ж при демократах такая черешня на рынках была? Ягодка к ягодке лежала, хоть сейчас на картинку… А деньги нынешние? Разве ж это деньги? При демократах-то зарплату получишь, так хоть в руках её подержать можно. Хочешь — трать, хочешь — нищему в шапку кинь. А нынче цифирьки на экране засветились — вот, мол, твоя пенсия пришла на счёт… Что мне те цифирьки? Деньги мои где, я вас спрашиваю? Кто их крутит-вертит? Вы мне их в руки дайте, я вам говорю! Деньги мои где?! — уже в полный голос спросила старушка у девушки-кассирши.

— Девяносто шесть восемьдесят, — устало ответила та.

Старушка, негодующе фыркнув, протянула смарт, дождалась, пока автомат спишет необходимую сумму, и гордо прошествовала к выходу, унося свою кашу.

— Зато со сдачей теперь не дурят, — послышался сзади рассудительный негромкий голос, явно принадлежавший пожилому мужчине.

— И прежде не дурили, — тех, кто считать умеет! — немедленно откликнулась вальяжная и весьма упитанная дама неопределимого возраста, подталкивающая перед собой тележку, с горой наваленную всевозможными упаковками. Стрельцов подумал, что дама наверняка математический гений, если способна сосчитать в уме общую стоимость своих покупок.

— Да и очередей раньше хватало! — с прежним апломбом продолжала гениальная дама. — В каждом отделе своя касса — настоишься, пока всё купишь!

В разговор вступил не совсем трезвый мужичок:

— Зато пока стоишь, так и прикинешь, чего купить-то, лишнего домой не попрёшь… А теперь, пока до нужной полки дойду, — то одно перед глазами, то второе, то третье, руки сами тянутся, в корзину пихают…

Судя по тому, что в корзине его красовалась лишь одинокая бутылка водки, к стеллажам с продуктом первейшей необходимости этот покупатель прошествовал с крепко зажмуренными глазами.

Дальнейшую дискуссию Стрельцов и Людмила уже не слышали — кассирша, неуверенно нажимая на клавиши, наконец закончила оформлять им покупки.

…Пять лет назад дом-башню в тридцать шесть этажей как раз достраивали, и большая часть квартир в ведомственном доме предназначалась сотрудникам ФСР. Мог рассчитывать на новую служебную жилплощадь и подполковник Стрельцов, да не сложилось, — загремел на Грумант, разжалованный в капитаны.

Он хотел сказать Людмиле, что они вполне могли быть соседями, если бы… Подумал и не сказал ничего. Но вокруг посматривал с любопытством, словно довелось увидеть отдельную грань своей альтернативной, не сложившейся судьбы…

— А ведь тебе досталась квартира на тринадцатом, — сказал Стрельцов, когда лифт закончил отсчитывать этажи и остановился. — Не суеверная?

— На четырнадцатом, — возразила Людмила, выходя с кабины с зеркальными стенками. И в доказательство своих слов указала пальцем на цифры «1» и «4», украшавшие стену.

— Тринадцатый, — упрямился Стрельцов. — Просто нумерация на американский манер — после двенадцатого сразу четырнадцатый. Я следил за цифрами на индикаторе.

— А вот и мимо… Тринадцатый и в самом деле есть, но нежилой. Технический. Насосы там стоят — без них вода на тридцатый шестой не поднимается, и генераторы автономной электростанции, и ещё что-то… Но на лифте так просто туда не попасть, кодовый ключ нужен. Для генеральских апартаментов на трёх последних этажах — тоже.

Стрельцов подумал, что на техническом, без окон и дверей, этаже дома, строившегося при активном участии ФСР, вообще может отыскаться много чего любопытного. Вплоть до звукоизолированной комнаты для допросов с пристрастием.

В квартире Людмилы ничего не свидетельствовало о том, что здесь живёт офицер грозной конторы. Обычное однокомнатное жилище одинокой тридцатилетней женщины…

Хозяйка первым делом прошла в ванную, переодеться. Затем на кухню, пообещав, что поздний ужин будет готов минут через двадцать. Стрельцов, оставшись один, раскрыл принесённую с собой папку с документами, достал досье журналистки Илоны Модзалевич — изучить его так и не успел. Пробегал глазами строчки, с трудом вникая в их смысл: ничего особенного, достаточно стандартная и достаточно успешная карьера… Потом вдруг вернулся ко второму абзацу, прочитал ещё раз, закрыл глаза и задумался: диплом Илона получила в вузе достаточно престижном, хоть и не в государственном, — в Смоленском университете журналистики. А значит…

Что это значит, Стрельцов понять так и не успел. Перед его закрытыми глазами вертелась какая-то дикая мешанина из обрывков сегодняшних встреч и разговоров: белокурая бестия Моргулис сидел отчего-то за столом Барсука, установленным непонятно зачем в притоне моргунов, — и говорил, говорил, говорил что-то, вроде и по-русски, но смысл фраз ускользал, исчезал в то же мгновение, когда они доносились до слуха Стрельцова, а сидевший рядом Жоржик Измайлов понимал всё, и постоянно мерзко подхихикивал, не то над словами Моргулиса, не то над стрельцовским непониманием; а по комнате медленно парили красные пузыри, иногда лопались, разбрызгивались мерзкими липкими кляксами, — и Стрельцов знал, что это кровь Илоны Модзалевич, и не мог взять в толк: почему? отчего? — ведь не её же застрелили в невесомости…

Когда Людмила вкатила в комнату сервировочный столик, уставленный тарелками, её прямой и непосредственный начальник спал, — на тахте, в неловкой позе, полусидя, полулёжа… Несколько листков из папки разлетелись по полу.

Московское шоссе под Санкт-Петербургом, чуть позже

Наглость троих ублюдков могла сравниться лишь с их самоуверенностью. Расчёт у них простой и безошибочный: большие шишки, ездящие на дорогих машинах, не станут пытаться силовыми методами противодействовать людям в форме, да ещё пьяным. Позволят надеть на себя наручники, предвкушая, как чуть позже сотрут в порошок дерзких патрульных… А вместо этого получают удавку на шею. Именно удавку — к чему гадить в собственной машине, пользуясь огнестрельным или холодным оружием?

Наручники защёлкнулись — но не на моих руках, на том месте, где запястья находились за долю секунды до того.

Лейтенант, впрочем, уже не смог разглядеть своей промашки. Большим пальцем я ударил его в глаз — сильно, почувствовав, как лопается глазное яблоко. Лейтенант взвыл на удивление тонким, бабьим голосом. Он сейчас наверняка ничего не видел — перед уцелевшим глазом тоже стояла багровая вспышка. И не почувствовал, как я рванул из его обмякших рук наручники.

Хрясь! — массивный браслет наручников вломился в висок лжесержанта. Хрясь! — мучения лейтенанта прекратились.