Но нет, это только показалось.

(свет внутри камеры)

Понравилось ему и другое изобретение Леонардо – камера-обскура: когда на листе белой бумаги явилась живая картина, где можно было отчетливо видеть, как вертятся колёса мельницы, стая галок кружится над церковью, серый ослик дровосека Пеппо, навьюченный хворостом, перебирает ногами по грязной дороге и верхушки тополей склоняются под ветром, – Франческо не выдержал – захлопал в ладоши от восторга.

Дмитрий Мережковский. Воскресшие боги. Леонардо да Винчи

Хатунцев давно увлекался фотографией – ещё с тех пор, когда проявлять плёнки и печатать снимки нужно было дома.

В наследство от отца ему достались чёрные банки для проявки с крутящейся серединой, кюветы разных размеров, градусники для выдерживания точной температуры при цветной печати и гигантский увеличитель, похожий на гиперболоид инженера Гарина, если бы инженер и его творение существовали в реальности. У отца было много фотоаппаратов – одних «Зенитов» несколько, «Киев», какие-то древние широкоплёночные уродцы, совсем ветхие аппараты, что снимали на фотопластинки.

Фотографии отец действительно печатал дома – в ванной, конечно. Так тогда делали все, хотя, наверное, кто-то печатал и в занавешенной кухне.

Однажды Хатунцев стал копаться в отцовских снимках, что валом лежали в старых чемоданах, и расстроился. Отец снимал очень технично, а сыну было неинтересно смотреть на результат.

Хатунцев нашёл несколько сот снимков маленького мальчика, а занимали его только те, в которых присутствовала какая-то деталь времени.

Например, педальная машинка-кабриолет. Или же сценка, как дедушка протягивает внуку рюмочку водки и огурчик, сурово смотрит на деда бабушка, мать смеётся на заднем плане, а мальчик, недоумевая, смотрит на них, запертый в высоком детском стульчике для еды.

Таких стульчиков уж нет, понимал Хатунцев, но есть навсегда остальное – Красная площадь, Дворцовая площадь и Мавзолей. Миллионы туристов это давно сфотографировали, а отец тогда старался, приходил, видать, ранним утром, чтобы никто не попал в кадр. Уже тогда профессиональные фотографы всё это сняли, а потом напечатали в альбомах. Много лет назад, когда отец снимал ангела на верху колонны, альбомы с их высокой духовностью оставались дефицитом, и он снимал дефицитные виды, а ночью печатал их в ванной.

А теперь сын, стоя над грудами Медных всадников и Мавзолеев, как-то затосковал.

Всё было напрасно.

Даже застольные фотографии Хатунцев любил больше. На них можно было рассмотреть, что люди ели и пили. Пережившие голод, они хвастались изобилием на скатерти. На некоторых снимках был ещё баянист, потом он исчез, смыло его проявителем-закрепителем, вместо него появился человек с гитарой. Патефон пропал… В шестидесятые ещё были патефоны, помаячил этот хитрый агрегат на заднем плане да и исчез.

Всё остальное навевало грусть. Потому что была эта выдуманная духовность и адский труд по проявке и печати. И рождал этот труд такие фотографии, что печатали раньше в журнале «Здоровье»: мать вела мальчика по полю – конечно, снято в контражуре – или играл выцветшими красками сквозь ветки деревьев карельский закат.

А Хатунцев хотел свои машинки, игрушечный автомат, который дед его переделал так, что чёрный монстр при стрельбе мигал лампочкой. Но духовность из журнала «Советское фото» съела и автомат, и машинки. А если же это съела духовность из «Чешской фотографии», так ещё хуже. С чешской фотографией совершенно невозможно бороться. Чуть что, и тебя спросят: «Ты что, против Пражской весны?»

Отец Хатунцева действительно выписывал чешский журнал по фотографии. Этот чешский журнал был большой, необычного формата и похож на настоящий альбом. Удивительно, что он был на русском языке. Там, кажется, ещё были голые женщины.

И вот Хатунцев возвращался к вопросу, который мучил его давно: что остаётся от фотографа? Фотографии на фоне Эйфелевой башни, которые делают туристы, по качеству куда лучше тех, отцовских. Только его нет на них, а с тех пор человечество научилось снимать себя со своей же руки. Хатунцев смотрел на самого себя в кроватке, коляске и на выпасе среди трав и печалился: «Неужто это вместо меня? И вместо отца? Ну, наверное, вместо».

Он перестал с тех пор фотографироваться. Теперь его фотографии были только на чёрном фоне, где белые разводы суставов и прочие пятна – смотреть на просвет.

Сутки Хатунцева именно тогда стали делиться на светлую часть, когда можно было жать на кнопку фотоаппарата, и темноту ванной комнаты. И эту тьму, красный свет и медленно проявляющиеся на листе униброма детали он любил больше, чем сам процесс съёмки. Это было похоже на то, с каким чувством охотник подходит к капкану – кто там, как там?..

Но потом пришла эпоха цифрового фото, и увеличитель переехал в дальний угол мастерской.

Прошло много лет, но время от времени Хатунцеву снилось, как он заходит в свою крошечную ванную, где на досках, перекинутых через ванну, уже стоит увеличитель, красный фонарь и расставлены кюветы. Наконец он берёт пинцет и в этот момент вспоминает, что забыл обмотать огромный выключатель, что торчал на стене снаружи, специальной тряпкой, чтобы домашние случайно не включили свет. И тут он просыпается и ещё долго слышит раздающиеся из сна, приближающиеся шаги жены по коридору.

Жена была под рукой, вот она, сопела рядом, и он, успокаиваясь, долго смотрел в её усталое лицо.

Жена Хатунцева любила и терпела его занятия – и то, когда он химичил в ванной комнате, и в нынешние времена, когда он снял мастерскую и принялся водить туда красавиц для съёмки. Жена знала, что Хатунцев ей не изменяет, а больше печалилась о том, что, утомившись, он засыпает прямо в мастерской, одинокий и потерявшийся на большой кровати в дальнем углу. Впрочем, ему очень быстро прискучили модели, и Хатунцев полюбил пейзажную съёмку и работу в толпе. Люди нравились ему, только когда были запечатлены: уже не на плёнке, а на кремниевой матрице камеры.

Детей у них не было, оттого жизнь катилась к старости полная достатка, без обычных для людей их возраста трат.

Объективы кормили хорошо, и Хатунцев имел постоянную клиентуру. Имя его обросло профессиональной славой – негромкой, но прочной.

Он работал, ездил по разным странам – спокойно, без ажиотажа, почти ничего не привозя из этих странствий, кроме разве что бутылок, купленных в далёких аэропортах.

Хатунцев любил их за форму, а не за содержание и покупал чаще всего те, что были необычны – попузатее и покривее.

Несколько раз он ездил на войну, и работа фотографов на войне удивила его. Он удивился тому, что война может