возразить, но вспомнил слова одной сотрудницы, работающей в его прошлом мире, что женщинам важно выговориться, а не получать советы. Иногда надо просто стравить давление.

Оставалось лишь обнимать Дайлин, слушая её страхи и боль, пока они не переросли в нечленораздельные всхлипы. И лишь когда её рыдания пошли на спад, Кондрат негромко сказал.

— Ты не выглядишь уродиной, Дайлин. Это шрамы, я понимаю, краше они не делают, но и не делают тебя уродиной.

— От меня отказались…

— Если от тебя отказались потому, что у тебя появились шрамы, значит такой человек тебе не нужен. Бросивший тебя в трудный момент при первой же проблеме — плохой попутчик по жизни.

— Я никому не буду нужна… — всхлипнула Дайлин.

— Они не настолько страшны, как тебе кажется. Благодаря твоей красоте они как… татуировка, придают тебе даже какого-то шарма, какой-то экзотичности. Настоящий мужчина оценит тебя по достоинству. Если справится с тобой, конечно.

— Справится? — пробормотала она, взглянув на Кондрата из-за его же плеча.

— Ты девушка с характером, ему будет сложно покорить тебя. Я даже удивился, когда увидел твоего партнёра, сразу понял, что он тебе не пара.

— Ты так думаешь? — слабо улыбнулась она.

— Он? Покорил тебя? Он покорил только мамину юбку, прячась за ней, — фыркнул Кондрат раздражённо, заставив Дайлин тихо хихикнуть. — Ты необычна, Дайлин, и тот, кто тебя встретит, думаю, он будет безумно рад, что ему попалась такая, как ты.

— Откуда ты знаешь, что так будет?

— Потому что я уже пожил жизнь, и знаю, как это бывает. Не поверю, что ты не найдёшь свою половинку.

Дайлин шмыгнула носом, глядя Кондрату в глаза, после чего прижалась головой к его груди.

— Спасибо, Кондрат… — пробормотала она. — Ты не представляешь, как это много значит для меня…

* * *

— Честно признаться, после всего случившегося я теперь в сомнениях, что всё получится…

— Раньше ты не сомневался.

— Раньше всё было иначе, но теперь положение шаткое. Ты сама видишь, что происходит вокруг. Чем дальше, тем больше рисков и неясностей. На кон поставлено абсолютно всё.

— Просто следуем плану, и всё пройдёт гладко.

— Ага, да только с появлением этого Брилль во дворце ситуация теперь обострилась. Ты видела, какой это человек. Он может всё испортить…

— Он не испортит.

— Я не был бы так уверен. Мы уже видели, на что он способен. Этот человек…

— Посмотри в мои глаза и поверь мне, ОН не станет нам помехой…

Кирико Кири

Между добром и злом. 8 том.

Глава 1

Всё меняется, хотят этого люди или нет. Что-то уходит безвозвратно, что-то приходит на столько долго, что все забывают, что было когда-то иначе.

Изменилась ли жизнь в империи? Да, от части она действительно поменялась, но обычные люди заметят это далеко не сразу. После того, как вскрылся заговор специальной службы расследований и военной разведки империи, полетели головы помимо тех, что уже успели слететь с голов. Только в этот раз люди лишались не жизни, а своих должностей. Использовав его как повод, император Натариан Барактерианд значительно зачистил ряды всех тех, кого только можно было заподозрить в нелояльности.

Но главный вопрос — произошло ли что-то с принцем после того, как всё вскрылось?

В этом плане Манхауз был прав, не обязательно что-то делать с принцем. Достаточно лишить его силы, сделать политическим импотентом, полностью уничтожив его союзников и сторонников. Они ещё оставались, но это было вопросом времени — одних устраняли, найдя причину другие сами бежали на поклон к победителю. Это даже было надёжнее, исключая возможные политические издержки.

Кто-то мог задаться вопросом, а почему сразу всех врагов императора под плаху не отправить, и здесь ответ был тоже довольно прост. Даже для императора, даже для самого отмороженного и жесткого есть правила игры. Правила, которым подчиняются все без исключения. Должен быть проступок, какая-либо провинность, за которую можно наказать. В противном случае, когда ты караешь любого просто по беспределу, потому что так захотел, даже твои союзники задумаются, а не станут ли они следующими просто из-за того, что у тебя плохое настроение. А такие императоры долго не живут.

Как бы то ни было, империя вошла в свою новую эпоху. Эпоху, когда несогласных карали едва ли не так же, как и убийц. Когда за любой проступок одних могли отправить гнить в темницу навечно, а другого пожурить, как непутёвого ребёнка. Где народ империи, казалось, вдыхал полной грудью и хорошо жил, пока что-то едва заметное, как ядовитый газ, ползло, отравляя людей.

Эпоха напряжения — так назвал её Кондрат. Время, когда всё кажется хорошо, но нутром ты чувствуешь, что что-то вот-вот должно произойти. И люди, обычный народ тоже это чувствовал, просто не понимал, куда именно надо смотреть. А Кондрат смотрел и видел. Видел и отворачивался, занимаясь теми делами, которые у него были. А именно ловить и наказывать.

Он не стал никуда переходить, и остался тем, кем хотел остаться — сыщиком. Однако избежать повышения всё равно не удалось. Отказывать императору, который во всех видит врагов и заговорщиков — плохая идея.

Так Кондрат поднялся на должность главы сыскного отдела, став самым быстро растущим по карьерной лестнице человеком. Не в последнюю очередь тому, что был хорошим детективом, и тем не менее. Главой же всей специальной службы расследований стал какой-то верный императору человек, служивший в секретной службе.

Понятное дело, что они просто взяли под контроль непокорное подразделение, но, по сути, для сыщиков ничего не поменялось: они всё так же продолжали ловить особо опасных преступников, раскрывать дела и писать отчёты. Просто теперь всё это было под пристальным надзором.

А ещё император иногда звал Кондрата к себе с просьбой проследить за тем или иным человеком. Почти всегда это была паранойя, и Кондрат замечал, как даже сам император начинает злиться, что ему не несут чьих-то голов, будучи уверенным, что каждый, в кого он ткнёт пальцем предатель и враг. Возможно, он даже начал подозревать самого Кондрат в предательстве, но это всё ровно до случая, когда действительно вскрылось преступление.

Сын одного из чиновников высшего эшелона вступил в ячейку противников решений императора. Они даже не против императора, а против его решений были, будто это могло смягчить приговор. Не смягчило, всех повесили, отца отстранили полностью,