Катулл тоже успел понять, но я, к несчастью, его прикончил. А у этих двоих есть шанс вернуться домой живыми.

— Мы сдаёмся, — тонким писклявым голосом подтвердил один из Громовержцев. — Мы стали жертвой обмана. Всё должно быть подробнейшим образом рассмотрено в Сенате.

— Правильно, только ведь не будет никакого Сената, если вы доставите эти саркофаги в Офир. Кудеяр убьёт моих пацанов на вашей земле, Огненный Змий возродится, а ваше царство перейдёт под власть Колокольного. Кудеяр специально подослал своего сына биться с сыном Выродка там, в прошлом. Их битва, по сути, ещё идёт. Заклинание «Тень Выродка» всё ещё действует. Их души сражаются, и никто не может победить, но как только Кудеяр провернёт свою аферу, он получит куда больше двух несчастных душонок. Он получит — буквально всё! С вашими, вернее, нашими технологиями, тоннами ихора, да ещё и с кучей покорённых миров. Вы поднесли их ему на блюдечке, поздравляю вас, дорогие лопухи, — сказал Достоевский.

Громовержцы пошевелились и повернули головы друг к дружке, затем тот, что был слева, обратился к Фёдору Михайловичу.

— Пожалуй, у нас имеется решение проблемы, — пропищал он. — Нужно умертвить спящих прямо здесь и сейчас.

— Да, — пропищал второй Громовержец. — Колокольный заберёт их души по праву договора и факту смерти.

— Нет! — практически хором запротестовали Достоевский и кукла, но офирцы уже приняли решение. Металлические лапы поднялись вверх, целясь обрушиться на крышки каменных саркофагов, раздалось зловещее шипение, и на шлемы Громовержцев опустились чьи-то когтистые лапы. Кукла завизжала и попятилась, пытаясь укрыться от нависшего над нею Выродка, чей скелет значительно вырос в размерах, а черепа покинули руки и теперь кружились в огненном хороводе над костяным туловищем. Мёртвый бог смял шлемы Громовержцев, словно бумагу, а затем вырвал из их спин баллоны с ихором. Костница осветилась яркой золотой вспышкой, а потом ещё одной, и кукла догадалась, что Выродок не постеснялся забрать чужую божью кровь в свою пользу. Она попыталась закрыться рукой от нестерпимого света, от которого исходил жар и странное чувство голода, а затем сильный толчок воздуха заставил её упасть на спину.

— Кажется, одной проблемой стало меньше, — невозмутимо прокомментировал Достоевский и достал из кармана нож с чёрным лезвием. — Всегда было любопытно, подействует ли Мучитель на Колокольного?

Кукла вдруг захохотала и стала медленно подниматься на ноги. Не сводя глаз со скелета Выродка, она принялась исступлённо рвать на себе одежду.

— Как же вы меня оба достали! — закричала она, отрывая от пиджака рукава. — Лезете, словно тараканы, в каждую дыру! Смиритесь, ископаемые! Я бессмертен, мои замыслы велики, а вы всего лишь никому не нужный атавизм. Что один, что другой! И что я собственно перед вами стеснялся!

— Ну наконец-то ты сбросил свою маску, Кудеяр. Поговорим? — предложил ему пенсионер, демонстративно поигрывая ножом.

— О чём? О том, что ты верный сынок своего папаши? — издевательски взвизгнула кукла и сорвала с себя брюки. Теперь она была практически голышом. — О да. Ты хороший сынок. И самый последний! Всех убил, сука. Все головы обезлюдил, чтобы мёртвого папашеньку своего собрать.

— Прекращай юлить, — поморщился Достоевский.

— А что? Правда глаза колет? Что у тебя за ножик в руке, Федя? Аль запамятовал? Ты же последнего Ежа ради него убил. Позорище ты несчастное. Да что там нож, хе-хе. Ты же собственную жену и собственного сына прикончил. Вот поэтому ты и не дохнешь! Нет тебе места в загробном мире!

— Ты выбрал не то время и не то место, чтобы заниматься проработкой моих психологических травм, — покачал головой Достоевский. — И, судя по твоему тону, договариваться со мной ты не собираешься. Впрочем, чего-то подобного я от тебя и ждал. Отец, будь любезен...

Выродок развернулся всем корпусом и обрушил все шесть лап на голову куклы.

А та взяла и просто отмахнулась от костяного конструкта, словно от надоедливой мухи, и тот, отлетев к дальней стене, ударился об неё и рассыпался на отдельные части.

— Мало ихора ты в него влил, — сказала она, поворачиваясь к Достоевскому.

— Жаль, — невозмутимо отвечал Достоевский. — Но что-то такое я тоже от тебя ждал.

— Ты болван, маленький зарвавшийся пёсик, — с сожалением в голосе сообщила кукла, шаря пальцами по своей деревянной груди. — Я нисколько не собирался нападать на Землю. Мне достаточно было и Офира. Всё же прекрасно складывалось, чё ты против меня вдруг решил рыпнуться? Отпустил бы нас, да и дело с концом?

— Они дети Выродка.

— Ни хрена. Они мои. На них мои печати. Они сами себя отдали в моё володение.

— Батюшка считает иначе.

— Это я вижу, — глянув в сторону Неписаной рукописи, недовольным голосом проскрипела кукла. — Уже прочитал.

— Вот именно, — проследив за его взглядом, согласился пенсионер. — Твоё предвиденье тебе не поможет. Денис убьёт Романа и поделится с Валеркой его сердцем. Они породнятся с тобой.

— К бесам собачьим таких детей! — оскалилась кукла, и изо рта у неё пошёл чёрный дым. — Спасение себе решили устроить за мой счёт. Не бывать этому.

— Они станут твоими потомками, и никуда тебе от этого не деться. Добыв ырку, они очистятся от печати, и тебе придётся выбирать. Или они, или Станислав. Так что смирись...

— И кто же помешает мне забрать их? Ты? Надеешься на свой костюмчик от Мазера? — язвительно поинтересовалась кукла. — Он тебе не поможет. Как и этот нож, которым ты мне грозишь. Я знаю его. Некогда он принадлежал Хозяйке Востока.

— Сибири, — машинально поправил его Достоевский.

— Неважно, — пренебрежительно махнула рукою кукла. — Раньше Хозяйки держали куда более значительную территорию. Это сейчас ведьмы наплодили всякую шелупонь, но в былые времена, о-о-о, тебе бы понравился их масштаб. Сейчас, наверное, только Хозяйка Севера сохранила былую мощь, а остальных-то вы всех низвергли. Хочешь узнать, где второй ножик? Он ведь от тебя тогда сбежал, тот крысёныш.

— Неужели Губитель на дне морском?

— Да, — медленно произнесла кукла. — И тебе бы следовало поблагодарить крысёныша. Ведь этим ножом он запырял старую Гидру. Хотя... Сам должен понимать, к чему это приведёт в будущем.

— Полагаю, к очередному кризису, — устало предположил Фёдор Михайлович.

— Верно, но моё предвиденье говорит, что ты этого уже не увидишь, — спокойствие