ближе.

Осторожно.

Как будто боялся не её, а того, что произойдёт, если подойдёт слишком быстро.

— Потому что это защитный отклик крови дома. На прямую угрозу. Его чувствуют. Иногда — носят. Но не вызывают так… — он запнулся на слове, которое, видимо, не хотел произносить. — Чисто.

Алина бы, наверное, огрызнулась.

Или съязвила.

Но в этот момент лес снова подал голос.

На этот раз не зверем.

Человеком.

Глухой стон донёсся откуда-то ниже, по склону, куда снег ложился уже не ровным пластом, а сбитыми полосами.

Все обернулись одновременно.

— Там, — сказала Алина.

Тарр первым пошёл на звук. Они спустились по узкой тропе между корнями и старыми валунами. Под одной из елей, почти у самой земли, нашлась яма, прикрытая еловым лапником. Не ловушка. Схрон.

И в нём — женщина.

Та самая.

С чёрным камнем на шее.

Живая. Но едва.

Лицо разодрано ветками, губа разбита, нога вывернута неудачным падением, а под плащом на боку расползалось тёмное пятно.

Не просто бежала.

Её ранили.

— Не трогайте… — выдохнула она, когда Тарр стащил лапник. — Не отдавайте… ей…

— Вейре? — сразу спросила Алина, уже опускаясь в снег рядом.

Женщина дёрнулась от имени сильнее, чем от боли.

Вот и ответ.

— Кто вас ранил? — резко спросил Рейнар.

— Не я, — прохрипела она, глядя не на него — на Алину, на её руку, на кольцо, которое всё ещё чуть тлело. — Это не я запирала… я только носила… только носила…

Классика.

Только носила.

Только подливала.

Только передавала письма.

А потом лежат в снегу и не хотят умирать без отпущения.

Алина прижала ладонь к её боку. Плохо. Но не безнадёжно. Если быстро в дом и не дать истечь.

— Носилки, — бросила она Тарру. — И быстро.

Женщина вцепилась ей в рукав с неожиданной силой.

— Ниже по реке… — выдохнула. — Не в доме… в старой пристани… девушка жива… но если ведьма узнает, что вы… — её взгляд снова метнулся к кольцу, — что дом уже выбрал… тогда поздно…

Вот и крючок.

Илара жива.

Старая пристань ниже по реке.

И Вейра, видимо, уже знает не только про дом, но и про неё.

Женщина закашлялась кровью.

Алина наклонилась ближе.

— Имя, — тихо сказала она. — Мне нужно ваше имя.

Губы у той дрогнули.

— Аста…

Швейная.

Та самая линия.

Хорошо. Плохо. Поздно.

— Аста, — сказала Алина. — Если хотите дожить до разговора дальше, молчите и дышите.

Рейнар уже стоял рядом с носилками, которые Тарр со вторым стражем собрали из жердей и плащей почти на ходу. Он смотрел то на раненую, то на неё.

И этот взгляд был уже совсем другим.

Не просто внимательным.

Тяжёлым от знания, которое ни он, ни она пока не умели назвать до конца.

О том, что лес только что ответил на неё как на хозяйку крови дома.

О том, что это меняет не только защиту Бранного.

Их обоих.

Когда они пошли обратно, небо окончательно опустилось в сумерки.

Аста стонала на носилках. Марта прижимала к ней мешочек с травами. Тарр шёл впереди, снимая след и одновременно проверяя, нет ли ещё сюрпризов. Рейнар держался рядом с Алиной слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью.

Она чувствовала его взгляд почти физически.

И молчала.

Потому что любое слово сейчас было бы ошибкой.

Слишком много произошло в одном лесу.

Слишком быстро.

Слишком глубоко.

У самой реки он всё-таки сказал:

— Вы не испугались.

Она подняла голову.

— Чего именно? Волков? Ведьмы? Или того, что у меня только что загорелась рука?

— Того, что это значит.

Алина очень медленно выдохнула.

— Я ещё не знаю, что это значит.

— Знаю я.

Вот теперь стало совсем тихо.

Даже река под настилом словно притихла, слушая.

— И что? — спросила она.

Он посмотрел прямо на неё.

На пальцы. На кольцо. На лицо.

Потом сказал так низко, что эти слова почти не были предназначены воздуху:

— Что теперь вас у меня будут пытаться отнять уже не как жену. Как ключ.

Глава 35. Генерал приезжает без предупреждения

— Что теперь вас у меня будут пытаться отнять уже не как жену. Как ключ.

Слова Рейнара ещё стояли между ними, когда на другом берегу закричала выпь.

Резко. Глухо. Так, будто и сама река знала: после такого уже нельзя делать вид, что всё осталось прежним.

Алина смотрела на него снизу вверх и впервые за всё время не нашла в себе ни язвительного ответа, ни холодной защиты.

Потому что это было слишком близко к правде.

Не “вы важны”.

Не “вы нужны”.

Хуже.

Ключ.

Вещь, за которой теперь будут идти не только из зависти, страсти или мести. Из расчёта.

А это меняло даже воздух.

Тарр спрыгнул с настила первым, коротко приказал людям перехватить носилки ровнее. Аста снова застонала. Марта уже шла рядом, прижимая к ране свернутый мешочек с чем-то тёплым, пахнущим железом и горечью.

— Разговоры потом, — бросила она через плечо. — Если эта дура сдохнет, нам всем будет скучнее.

Хорошая, грубая, полезная старуха.

Алина выдохнула, собралась и сошла с брёвен на берег.

Обратно до Бранного они шли уже быстрее. Не как люди, выбравшиеся из страшного леса. Как те, кто вынес оттуда добычу и понимал, что теперь на них откроется вторая охота.

У старой часовни всё ещё горели лампы.

Людей стало меньше, но совсем не разошлись: кто-то ждал приёма, кто-то вестей, кто-то просто не смог уйти, когда в доме появилась новая беда. При виде носилок толпа дрогнула, зашепталась, но Дара снова гаркнула так, что даже собака под крыльцом перестала чесаться:

— Назад! Тут не ярмарка и не похороны!

Рейнар остановился у входа в часовню.

— Аста — сюда? — спросил он.

— Нет, — ответила Алина сразу. — Не в общий зал. Отдельная комната. Без лишних глаз. И без Шевьена у дверей.

— Уже без него, — сухо сказал Тарр. — Я его запер в нижней конторе до утра. Пусть радуется, что вообще с дверью.

Хорошо.

Очень.

Они устроили Асту в маленькой комнате при старой сторожке часовни — бывшей кладовой для свечей, которую днём ещё не успели разобрать. Узко, неудобно, зато отдельно. Мира притащила таз, чистую воду и всё, что успела выучить за последние дни как продолжение собственных рук. Дара — горячие кирпичи в тряпках и бульон. Марта уже резала лёгочницу и молола чёрный корень так сосредоточенно, будто разговаривать с живыми дураками в такие минуты считала оскорблением ремесла.

Алина разрезала ткань на боку Асты и почувствовала, как усталость окончательно отступает перед работой.

Рана была рваной, неглубокой,