не обязывает: «Весьма бы нужно было предписать помещикам законом, чтобы они с большим рассмотрением располагали свои поборы, и те бы поборы брали, которые менее мужика отлучают от его дому и семейства».

Провозглашенные в «Наказе» постулаты идеологии Просвещения, бесспорно, новы для России и сами по себе замечательны. Но это пока лишь демонстрация утопических, как показали последующие события, в условиях российской действительности намерений, которые должна была принять и развить или подвергнуть критике и отвергнуть Уложенная комиссия. Уместно привести суждение С. М. Соловьёва в этой связи. «Законы должны соответствовать состоянию народа, твердил автор «Наказа»; но при этом, естественно, рождался вопрос: состояние русского народа таково ли, что выводы, сделанные европейскою наукою, могут быть полезным указанием при составлении Уложения для него?» To, что Екатерине не всегда удавалось приноровить идеи просветителей к российским реалиям, хорошо показывает так и не преодоленное в «Наказе» противоречие между существующей феодальной (сословной) структурой общества и буржуазного содержания догмами идеологии Просвещения. Так, провозглашаемому Екатериной в «Наказе» принципу – «Равенство граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам» – противоречат там же определенным правам и обязанностям сословий, заведомо предполагавшим их неравенство. «Земледельцы, – читаем в “Наказе”, – живут в селах и деревнях и обрабатывают землю, и это есть их жребий. В городах обитают мещане, которые упражняются в ремеслах, в торговле, в художествах и науках. Дворянство есть нарицание в чести, различающееся от прочих тех, кои оным украшены. Как между людьми были добродетельнее других, а при том и услугами отличались, то принято издревле отличать добродетельнейших и более других служащих людей, дав им сие нарицание в чести, и установлено, чтобы они пользовались разными преимуществами, основанными на сих вышесказанных начальных правилах». Вот таким должно было стать конструируемое Екатериной II общество, которое, по сути, и было уже таковым.

Здесь есть необходимость обратиться к неоднозначно трактуемой исследователями политической пикировке между Екатериной II и другими русскими просветителями. её суть видится в том, что императрица всеми возможными средствами (в первую очередь через печать, театральные постановки) старалась накрепко внушить обществу мысль, что именно она и есть идеальный (или просвещенный) монарх, а ее оппоненты пытались низвергнуть Екатерину с этого пьедестала, попутно развенчивая и двор, и фаворитов. Причем надо заметить, что Екатерина II отнюдь не запрещала им самые резкие выпады против тиранов, ибо убежденно не относила себя к их числу. И имела на то основания: ну какой из нее тиран по отношению к дворянскому сословию, особенно если исключить из ее биографии некоторые несообразия в последние семь лет правления? Известно, например, что московский главнокомандующий Я. А. Брюс в 1785 г. после первого просмотра запретил представление трагедии Н. П. Николаева «Сорен и Замира», т. к. не разделял горячего одобрения публикой резких обличений тиранов. О чем откровенно и написал императрице, видимо в расчете на ее одобрение. Екатерина пьесу прочла и написала Брюсу: «Запрещение трагедии Сорены удивило меня. Вы пишете, что в ней вооружаются против тиранов и тиранства. Но я всегда старалась и стараюсь быть матерью народа. А потому и предписываю отнюдь не запрещать представления Сорены». Едва ли в этих строках Екатерина лукавила, ибо идею о «матери народа» она последовательно проводила в своей исторической хронике «Из жизни Рюрика», сочиненной ею в 1786 г. Читая у автора трагедии «Сорен и Замира» строки, что «в темницы ваши днесь преобращены грады, в них стонет ваш народ, в них кровь течет граждан», императрица никак не могла их отнести на свой счет. Да и большинство дворян не восприняли бы их как выпад против «матушки-императрицы», в чем была уверена Екатерина. Однако нa всякий случай постановка трагедии Николаева в Петербурге не была допущена к постановке без каких-либо объяснений.

С началом в 1789 г. революции во Франции в идейной жизни русского общества стали заметны перемены – в нем идет поляризация мнений и взглядов. Непривычно жестким становится и отношение правительства (читай – Екатерины II) к открытым суждениям публицистов и писателей по политическим сюжетам.

В том же 1789 г. Я. Б. Княжнин закончил свою знаменитую трагедию «Вадим Новгородский», сюжет и образы которой вполне созвучны екатерининской хронике «Из жизни Рурика». В ней тоже действует милосердный и великодушный монарх, пекущийся единственно о благе государства. Победа любого из крамольных вельмож в междоусобной борьбе за власть привела бы к торжеству тирании. От нее Новгород спасает безупречный монарх Рурик, вняв мольбам новгородцев «владеть над ними». Казалось бы, налицо торжество монархического принципа. Но вернувшийся после многолетних сражений с врагами в город посадник Вадим увидел, что Новгород – «сей гордый исполин, владыка сам у ног / Повержен…». Посадник-республиканец, убежденный в том, что «самодержавие повсюду бед содетель» (а это уже прямой вызов официозному сумароковскому: «САМОДЕРЖАВИЕ РОССИИ ЛУЧША ДОЛЯ») выступает против Рурика. Но народ отказывает ему в поддержке, и Вадим терпит поражение. Народ любит Рурика – идеального монарха. Однако здесь важно другое: драматург, отнюдь не республиканец, с любовью выписавший образ просвещенного монарха, невольно создает и яркий, более привлекательный образ бескорыстного Вадима. В нем все притягивает – непреклонность убеждений, свободолюбие, патриотизм.

В условиях начавшейся революции во Франции Княжнин, видимо понимая оппозиционность своей трагедии монархическим режимам, принял решение не ставить её в театре. Пьеса увидела свет в 1793 г., по прошествии двух лет после смерти автора, когда уже был сослан Радищев, в крепости оказался Новиков. Реакцию властей уже можно было предугадать: с ведома императрицы Сенат решает трагедию Княжнина, «яко наполненную дерзкими и зловредными против законной самодержавной власти выражениями, а потому в обществе Российской империи нетерпимую, сжечь в здешнем столичном городе публично». Власти понимали, что растиражированное афористичное вадимовское «Самодержавие повсюду бед содетель» не мог прикрыть никакой идеальный монарх. Именно «вадимовское», а не «княжнинское», ибо, как известно, в России XVIII в. никто, исключая А. Н. Радищева, не отрицал самодержавия. Как замечательно сказал историк культуры Б. И. Краснобаев, «самодержавие России лучша доля» – могли бы «тогда повторять вслед за Сумароковым все – от Щербатова до Пугачёва». Но в том-то и дело, что художественные произведения иногда объективно приобретают более глубокое внутреннее значение, чем мыслилось автору. Самому Г. Р. Державину довелось в 1795 г. прямо-таки отбиваться от обвинений в якобинстве по написанному им за десять лет до начала революции стихотворению «Властителям и судиям»:

Восстал Всевышний Бог, да судит

Земных богов во сонме их;

Доколе, рек, доколь вам будет

Щадить неправедных и злых?

Не внемлют! – видят и не знают!

Покрыты мздою очеса:

Злодейства землю потрясают,

Неправда зыблет небеса…

Екатерина, в согласии с принципами и идеями Просвещения ранее считавшая, что не следует прибегать к гонениям за убеждения и действительно терпимо относившаяся к своим идейным оппонентам, под влиянием событий Французской революции, и особенно после известия о казни короля Людовика XVI, опасаясь за судьбу